В песчаных горах можно было до самого вечера, пока мать Федьки не окликала нас, рыть окопы, строить военные блиндажи; спрятавшись за песочным укрытием поджидать, когда к берегу подлетят глумливые, ищущие падаль чайки. Со всей дури палить по ним тростниковыми стрелами из самодельных луков.
Ближе к обеду, скинув ботинки и закатав до колен штаны, мы бродили по кромке воды в поисках ракушек. Вскрывали их склизкие зеленовато-радужные створки, долбанув камнем по скрепляющей костяной петельке. Выкладывали эти импровизированные сковородочки кругом возле разожжённого на берегу костра. После перекатывали языками горячее, стрявшее в зубах, полусырое мясо моллюсков.
Дристали от этих кулинарных изысков зело.
Лет в 13-ть наши с Федькой интересы разошлись. Федька нашёл себе нового корешка. Сына дворничихи с ебантейской, неизвестно кем даденной во дворе, кличкой Куча. У Кучи были зубы кролика и косые, съехавшие к переносице, щенячьи глазки в близоруких очках. Глазки — в кучу. Вместе с Кучей Федька стал пить водку и нюхать клей «Момент». Понравилось. Где-то через полгода он уже забыл, сколько будет, если сложить 7 +5.
Я к этому же возрасту прочёл «120 дней Содома» Маркиза Де Сада. Дойдя до описания сцены, где герои пили кофе с человечьими фекалиями, я чуть не струганул блевотиной прямо на кровать. Тут же, натянув штаны, выбежал на улицу и закопал крамольный трактат в снегу под трубами поселковой теплотрассы. Наверное, после этого (подсознательно) ко мне пришла идея стать писателем и затмить своими опусами славу лягушатника-извращенца. Я могу не хуже, подумал я.
Тверской филфак был обречён…
***
Взяв на вахте ключи от комнаты у тихонького шизика Юры, который по 20 часов в сутки крутил нервными руками какие-то проволочки, верёвочки, бумажечки, похожие на трамвайные билеты, смотрел переносной чёрно-белый телевизор и пускал по небритому подбородку слюну, поднимаюсь по лестнице. 5-й этаж, комната №80.
Коридор с тошнотными стенами, застланный серым, скатанным в трубки у плинтусов, линолеумом. Носится ватага детей. Пинают футбольный мяч. Полоумная, с виду, девочка в спущенных до земли колготках катается на трёхколёсном велосипеде. Колготки стрянут в педалях, грозя превратить выражение крайней дебильности на её лице в красно-влажное, орущее нечто из слёз и кровавого синяка.
Общага семейного типа. Населена семьями медработников областной больницы. Тайком комендантша, глупая, но до копчика набитая русской начальственной хитрожопостью, тётя Валя сдаёт комнаты студентам Венециановского худучилища и «кулька». У них нет своих общежитий. Да и просто всяческой приблуде. По фиктивному договору, само собой форсированному коробками шоколадных конфет и незапечатанными конвертами денег.
Щелчок выключателем — и узкая, похожая на могилу, комнатёнка вспыхивает под дрожащим светом люминисцентной лампы. Освещает скарб холостяка: кровать на пружинах с зассаным матрацем в синюю полоску, колченогая тумбочка, на стенах фотографии блядей из «Hustler’а». Розвальни-пизды сочатся алым натруженным мясом.
Врубаю стоящую на тумбочке плитку с крапинками тараканьей жизни и налипшего, вперемешку с пылью, бурого жира. Древность его не определит и археолог Шлиман. Спираль накаляется и мерно трещит. Толкает в мёрзлое пространство волны тепла и привычный — с привкусом железа — вонизм.
Из консервной банки на подоконнике, вскрытой еще позавчера, черпаю пару ложек жухлой как изюм кукурузы. Желудок в отместку откликается гастритными спазмами, но чуть погодя утихает. Есть не охота. Все мысли о приезде Филыча.
До его автобуса меньше часа.
Бросаю взгляд на тумбочку. Петляя меж туалетными приблудами: карий смылок хозяйственного мыла, зубная щётка, бритвенный станок фирмы «BIG», пара драных трусов, — чета тараканов шмыгает под ворох газет на верхней полке. Одна из тварей — в белом альбиносьем одеянии. Только глаз чёрной точкой. Линька.
Трахались небось, пока хозяин в отлучке…
***
…Филыч вкатился в комнату заснеженным гигантским колобком:
— Здорово, брателло!
— Здорово! Ты привёз?..
— Привёз, привёз… Менты на автовокзале докопались, но я сказал, что там гладильная доска — бабушке везу. Даже документы не стали спрашивать. Рукой махнули, и отвалили. Ну, как ты здесь? Живой?
— Ну да, живой… там пурга снаружи?
— Ага. Подожди меня, я за сигаретами вниз сгоняю, а то кончились.
— Давай. Только быро. Пузырь стынет.
— Ща-ща… — загрохотал он тотчас вниз по лестнице, оставляя от себя волну радужного веселья и бодрости духа. Как типовой провинциал внезапно удумавший почтить присутствием — после долгой жизни в уездной глуши — большой город, с его спешащими непонятно куда смурными обитателями, урчащими бензиновой гарью авто и тотальным ощущением (на уровне подложки) общей Пустоты. Растрачиваемой всуе энергии. Соколиным Глазом убежал…