Решаю порадовать гостя дорогого пролетарской яичницей. Беру из свёртка на подоконнике шматок сала с крупными кристаллами соли. (Словно белый кирпич под пенопластовой крошкой). Ставлю сковороду на медную змейку-спираль. Разбиваю яйца выусженные из пакета с рекламой сигарет «Camel». Мачо-ковбой наблюдает за мной сексапильным прищуром. Я стараюсь. Пусть оценит старания. Мудозвон с мозольными от безвылазной езды в седле мудями…
Пока готовлю, наблюдаю, как за окном мерцают фонари. Их электрическую сердцевину окружили цветные хороводы снежинок. Завывает. Филыча нет уже 27 минут. Засёк по будильнику. Где его черти носят? Может его убил во тьме пакетный ковбой?
…Подскакал из-за угла на пятнистой кляче. Отработанным жестом, имитирующим зажигалку, немо спросил прикурить. Филыч, как под гипнозом, протянул ему пластмасску розоватого стекла. Ковбой, скрючившись корпусом набок (пока прикуривал), незаметно вытянул из седельной кобуры «Смит &Вессон» и всадил Филычу в грудь два заряда. Глянул на осевшее в снег безвольное тело. После изящно приподнял над головой свой ухайдоканный непогодами «стэтсон» — отдал дань уважения мертвецу и, развернув шпорами кобылу, скрылся в Небытии…
Подождав ещё минут 10, открываю пропитанную стаявшим снегом сумку Филыча.
Интересно…
Там и впрямь лишь гладильная доска…
РУЖЬЯ!!! ВНУТРИ!!! НЕТ!!!
Вслед за осознанием того, что меня наебали, периферийным зрением ловлю, как в комнату ступили АНГЕЛЫ. У одного — докторский саквояж из серого дерматина. Откуда здесь эти?! Сроду святым я не был, чего им со мной якшаться?
Когда лёгкими движениями айкидок они роняют меня на пол и пытаются сделать с моими руками залом, я соображаю, что это кто-то другие. Может ДЕМОНЫ?.. Белая накрахмаленная шапчонка-нимб одного из них отрывается от головы и планирует под кровать. Замирает там листом из школьной тетради. Мы возимся на полу, как взбудораженные лучом света осьминоги в тьме океанских глубин. Пока один держит, второй, спрыснув пахучим, всаживает в мою ягодицу шприц.
— Что это, суки?! Что? — ору я, целуя пыль на дощатом полу, — Галоперидол, да?! Это он?!
Но двое молчат и дебильно, без звука, хохочут. Спиной ощущаю. Тело моё, ни с того ни с сего, зачинает вихляться. Язык опухает и тычет в щёки, нёбную складку, сквозь зубы. Внезапно, меня скручивает от препарата и я встаю на борцовский мост. Трещит позвонками ломкая шея. Шея — на хер! Перевёрнутое моноскопическое изображение Филыча, в дверях, вибрирует в мозгу. Он приник к косяку и лишь часто курит. Сигарета шипит ядовитой гадюкой. По лицу его — снизу вверх — обрываются слёзы.
Я тоже плачу…
— Прости, братка… так вышло… — шепчет он одними губами.
Медленно отрубаюсь...
ТК бою лёжа переходят как вынужденно таки преднамеренно. Вынужденно — когда сбили с ног, или потому, что поскользнулся. Преднамеренно — если противник обладает явным преимуществом в бою стоя и единственное, что остаётся, это атаковать его с земли.
Анатолий Тарас «Боевая машина»
— Да-да, я всё усёк! Буду на вечернем автобусе. На 16.10. В Твери, значит, примерно к шести — встречай.
— С ночевой?
— Не-а, мне завтра в смену. На сутки. Сразу назад.
— Хоккей. Только объясни мне сначала, как заряжать это дерьмище. А лучше сразу заряди. Двух патронов будет достаточно.
— Ладно. Есть у отчима пачка «на уток». С дробью. Обрежешь сам?
— Спрашиваешь, бля… с детства к тяжкому физическому труду приучен. Отец с пяти лет ножовку всучивал. Это потом из меня — Мастер-Ломастер.
— Ладно. Еду.
Голос Филыча, искажённый двухсоткилометровым расстоянием и коммуникационными помехами до звука зафуззованной гитары, обрывается сам собой. В барабанную перепонку из целлулоидной трубки (ещё совкового образца) пищит телефонный зум. Точно выпавший из гнезда — вечно голодный — кукушонок.
Немного послушав, сверяя с пульсом в височной доле, — невпопад — я жму блестящий рычаг-рогульку. Отбой…
Захлопнув, с ребристым полупрозрачным стеклом, дверь переговорной кабины, иду к расчётной стойке. За ней, словно «кулаки» обложившиеся мешками с хлебом и выставившие в прорехи бойниц пулеметы-кассы, торчат две телефонистки.
Они имеют лица редких, занесённых в Красную Книгу южноамериканских жаб. Жаба постарше — рыжая химия на разлапистой головогруди, поджатые, как куриный сфинктер, красные губёшки, очки-подстаканники. Молодая — просто блядь.