Рядом с бабенкой — старшой долбоёб, изо всех сил, бугрит из-под коричневой дублёнки «крэк», и без того уложенный в сальную гармошку, загривок. Точно очковая кобра под сачком серпентолога. Напоказ обитателям передвижной морозилки.
Его широкая, совковой лопатой, ладонь по-хозяйски кроет колено самки-содержанки. Обоюдная трескотня его семейного бестиария его не колышет. Одни лишь свёрнутые в валик надбровные дуги слегка портят его по-детски непосредственное еблище медалиста по классической борьбе в средне-тяжёлом весе. Изображаем перед пролетарскими массами думы «о пизнисе». Может с недоёба. Может просто накануне вечером, по складам, обчитался Адама Смита. Точно, один из тех клоунов, у кого на прикроватной тумбочке стоит подарочное издание сериала «Бригада» на DVD-дисках.
— А я ей и говорю, прикинь, Надь, твари этой, что это, бля, натуральный «Gucci»! — нервически, с подобранными в мексиканских сериалах ещё в период полового созревания, интонациями голосит холёная манда в трубку. — А она мне, прикинь, — «А хули он тогда у тебя псиной не воняет?!» Ну, ты же знаешь, Надь, натуральный «Gucci» всегда с запахом, как от нашей мопсихи Инессы во время течки — хоть в противогазе по квартире ходи. Ну вот, а я ей говорю, бля…
— Мама, мама, дай чупа-чупс, ну дай… — детёныш на коленках требует дозы внимания в отместку за ненавистный утренний подъём. Притворные, как у профактёра, слёзы наползают на глазёнки кошачьими бельмами. — Ну дай, ма-ааааааа!
Уже в раннем возрасте чадо просекло, что обращаться к приёмному папаше, или кем он там приходится, — без мазы. До поры. Пока не научишься крепко держать в бейсбольную биту или увесистую ТТ-эху, свободно ботать по фене, ебать прошмондюх.
— Ну, дай, ма, а то я папе расскажу, КАК ТЫ У ДЯДИ ВОВЫ ПИСЮ СОСАЛА…
Когда грохочущая смехом маршрутка отчаливает от придорожного сугроба, в её металлический корпус крепко, с расстановкой, ударяется тестообразное. Похоже, расквашенная блондинистая голова нерадивой мамаши.
Даже не удосужилась ребёнка в комнате запереть. Блядина…
В зеркале заднего вида давешняя парочка копошится прям на проезжей части. Под звуки клаксонов выбрасывает конечности как два компьютерных монстра. Смертельная игра «Mortal Combat». Третий монстрик голубеет синтепоновым пятном на грязно-снежном мониторе в левом углу. Вместо рта — красный кляп из хрумкого снега и остатков молочных зубов…
Выйдя на конечной остановке, я шагаю вдоль промышленных построек и спальных «девятин». Со снежными окопами до пояса у подъездов. К Большим Перемеркам.
Нужно пройти минут 15 пёхом по проложенной пролетарскими бахилами тропке в снегу через поле. К бетонным заборам овощебаз и складов стройматериалов. Потом ещё метров 300. Пока не упрёшься в поехавшие ржавым винтом ворота проходной. Завод по переработке болотного торфа в торфяные удобрения. Для говённых домашних растений. Для херового дачного грунта тверичан…
***
В тусклом — как кубрик подлодки — нутре вагончика, по традиции, плотно, висела дымовая завеса от табака. Грубые, в колючках щетины, обрыдшие до тошноты ебальники «сослуживцев» оборачиваются навстречу, когда, подогнув под косяк голову, я ступаю внутрь. Тут же возвращаются к пёстрым квадратикам игральных карт, костяшкам домино и недокуренным бычкам. Обойдя ритуальный круг рукопожатий, занимаю «фирменное» место — край деревянной, скользкой от торфяного жира, скамьи. У окошка. Упираюсь затылком в приложенный для тепла к стенке лист картона от ксерокса «Hewlett Packard». Тару лично приволок прошлой зимой с рыночной свалки; четвертовал отогнув стальные скобы. Распял картонный крест на деревянной стене.
У каждого грузчика есть своя персональная картонка для обогрева. У самых пронырливых — кусок пенопласта или поролона.
Закрываю глаза, дабы отгородиться красной мясистой пеленой ото Них. Не дают, твари…
— Ну чё, студент, прочтёшь нам ченить из Жопена, — это Валерьян. Кусок приблатнённого кала с гнилыми от беломорин зубами. Головёнка его — лысый тряпичный опорок, лет двадцать ношенный бомжом вместо трусов-семейников, — насажена на морщинистую шею в змеиных кольцах из кожи. Кольца переходят в синие полоски пропахшей торфом тельняшки. Точняк, он на флоте не служил. Глист убогий. С малолетки по зонам да лагерям…
— Отмандись.
— Так, мля… значит, к искусству отношение положительное?!
— Отвянь, говорю…
Говнюк, похоже, как с первой ходки «на Колыму» возомнил себя остряком-самоучкой, так и несёт по жизни маску «шестёрки» и членососа.
Раз даже пришлось с ним схлестнуться.