— Шестеро в цех — складывайте «Кактусы» к выходу. 150 пакетов. Двое на — на отгрузку. Там машина из Зеленограда. Остальные тоже подтягивайтесь. Ну, чё расселись, в натуре? Подъём, ёбтыть…
Будто зэки под недрёмным оком вертухая, цепочкой двигаем к цеху. Валерьян о чём-то пошептался с кучерявым Коляном. Шмыгают назад в вагончик. Один прихрамывая, другой — плетя ногами похмельные кренделя. Будут ваньку валять, пока остальные въябывают. Матёрые сачки.
Катька кривит на них усталый уголок рта с пахитоской a la russ, но молчит. Сердце её доброе. За жизнь и не на таких насмотрелась. Ещё когда срок мотала по бытовухе в Больших Перемерках за убийство мужа. Подробности неведомы.
Она и на зоне бугром была. На этот же завод зэчек водила. Только в цеху их ставили на конвейер. Там работёнка полегче — стой себе да смесь готовь из торфа, опилок и нитратов. Потом в чан смесь ссыпай, рычаг надавил, а после машина сам упакует. А там уж и мужики на отгрузке.
Задачей Катьки было следить, чтоб у зэчек с вольнонаёмными непотребства али иной оказии не вышло. У начальника зоны с директором завода раньше договор был, ещё в Перестройку. По поставке бесплатной рабсилы. Потом лавочку прикрыли. Да всё одно, почти все вольники — это бывшие зэки с Больших Перемерок. Ёбты, выйдешь с зоны — на нормальную работу не берут, потому как теперь везде цивильный правит Капитал. Вот и возвращаешься на родной завод, что гудит-шумит.
А нам-то хули — ебись он в рот…
Пахнущий бензиновой отрыжкой фургон КАМАЗа походил на китовью прямую кишку, которую полагалось забить до отказа природным, как говорят, экологически чистым удобрением: «Кактусы», «Георгины», «В последний путь», «Ноготки» и т. д.
Фантазия у них, в отделе маркетинга, работает славно.
От заебавших до опупения за год названий свербит в ноздрях болотной мертвечиной. Чудится, что вместо карей, как махорка грубого помола, торфяной смеси в пакетах упакованы рубленные на куски, по 20 кило, туши доисторических животных, Не успели перегнить в благородный болотный продукт. Пенисы саблезубых тигров, мочевые пузыри сибирских мамонтов, кожистые подкрылки птиранозавров, личинки гигантских — с гусеничный танк — насекомых. Страницами из учебника природоведения, иллюстрирующими Мезозой, кажутся. Чтобы отвлечься, встраиваюсь в монотонный, одуряющий ритм погрузки.
Мужики двигаются, как прирученные биороботы: 1) шаг на деревянный, проломанный поддон 2) разворот на 90 градусов 3) сброс пакета с, ещё не размятого по первости, плеча на политое сметанной жижей дно фургона 4) отход за другим пакетом.
Твое дело малое: если ты в фургоне, значит, принял пакет… — поднял… — донёс… — уложил 8 штук вcтык. Если влезет, 9-ый забил хлёсткими ударами берца в узкую, между рядом и стенкой фургона, щель. Закончил ряд — клади новый. Поверху, как упрёшься в брезент, накидай пару-тройку пакетов. Для солидности. Через каждые 8—10 рядов забивай доски крест-накрест, чтоб в дороге груз не «поплыл».
Я снова стал вспоминать о ней… о Юльке…
Уже в 950-титысячный раз за два года. Воспоминания завертелись под липкой от пота пидоркой, как яично-молочный коктейль в миксере. Питание грудного младенца. Да, я фактически и был младенцем до неё. Юлька оказалась первой женщиной, с которой я имел полноценный секс. Если не считать той суки с жёстким, как наждачная бумажка, влагалищем. И подростковых тисканий по подвалам, да тёмным углам.
Я трахнул наждачку лишь раз, в пьяном ступоре. Да и то — секунд 40, не больше, возюкал в её фригидной органике. Потом член сам собой обвалился и, несмотря на весь её хваленный профессионализм (минет, попрыгушки сверху, щекотание волоснёй по набитому водкой и закусью животу, готовому вот-вот выплеснуться блевотиной), так и не ожил…
***
— А ты кто? — чуть не в самое ухо зашептала она пухлыми губами обведёнными помадой оттенка «Марсианский Закат». Терпкая скрипучая кожа её «косухи» потерлась о моё плечо. Носик с вставленным в левое крыло гвоздочком-фианитом, с крупными отчётливыми порами, якобы невзначай коснулся щеки.
— Филолог…
— Я в смысле — зовут как?
— Тимофеем… — назвался я.
— А меня Юлей…
— Угу…
Под красным ртом у Юльки тянулась загорелая шея с чёрной полоской шелкового ошейника. Футболка самосшитая, типа «пэтчворк». Под ней наливные яблочки грудей, не обжатых бюстгальтером. Такие же красные, как и рот, джинсы с положенным ядрёным содержимым. Массивные боты на рифлёнке аглицкой фабричной работы. Четыре года назад её с филфака выгнали за неуспеваемость. Теперь восстановилась…