— Поебать…
Отшагиваю в сером футляре сумерек, по белому ватману поля, обратный маршрут. Мимо спальных «девятин». В окнах уже горит свет. Тройным эхом ударяется о железобетонные коробки лай бродячих собак. Во дворах верещат хрипатыми голосами, предвкушая вечерний приём алкоголя, подростки и их боевые подруги.
Пока шёл до остановки, узрел четыре пьяных в жопито тела. Валялись в снегу, шевеля конечностями, как выброшенные на берег моря медузы. А вроде будний день. Вторник. Такое чувство, что в этой стране каждый день — праздник. День забива на работу и несогласия с даденной Господом возможностью, трудясь, превратиться в лошадь. Расслабляются, не успев напрячься.
То есть превращаются…
Не желая хоть в чём-то отставать от сограждан, которые на всём протяжении от Камчатки до Калининграда находятся в эти часы в состоянии алкогольного ступора (не берём в расчёт потребителей героина, «винта» и топ-менеджеров с их кокаиновыми самокрутками), сворачиваю к зазывным огням магазина «Вино-Водка-Продукты».
Живая змея из мужских и женских телес в зимних одеждах протянулась к кассе. Каждый за вечерней подачкой. Отовариваюсь пузырем. Потом встаю к другой такой же анаконде: тут продают на разлив.
Взяв сто «Нашей» и ноздреватый бутер из хлеба с копчёнкой, встаю за круглый столик. Рядом — по виду профессор кислых щей, с окладистой бородищей, в роговых очках и берете — перекрестясь, опрокидывает в рот из пластикового стакашка. Занюхивает бутером с селедкой. Крякает в рукав китайского, прошитого квадратами ниток, пуховика, и, цапнув с полу — точно парашютист после прыжка — вялую, с парой силуэтов книг, авоську — удаляется. Изучать китайскую поэзию 15-го века.
Я остаюсь за один. Мне чудится, что дядька этот мой прообраз из будущего. Хотя вряд ли. До седых яиц мне точно не дожить…
***
Пошли в Залинию — частный посёлок из перманентно отживающих предсмертный сезон халабуд. Граничит он с Южным микрорайоном. Почти все его жители в найме у цыганских баронов. Бароны промышляют наркотой в крупных масштабах. Жители посёлка — в размерах помельче. Почти все залинейные тропки, дороги и закоулки щедро усыпаны ковром из одноразовых шприцев и прочих отходов производства героинового раствора на скорую руку: закопченных алюминиевых ложек, оплавленных зажигалок и т. д.
Уже с раннего утра по кривым улочкам подъезжают к колонкам с артезианской водой машины. Из тачек выпрыгивают модно прикинутые, пока на пике своей джанк-карьеры, чуваки. Дабы тут же, не отходя от кассы, разбодяжить пахнущей ржавью свежекупленный кайф.
Те нарки, что на излете бытия — проще говоря, в глубокой жопе — мнутся в очередях у ворот (с камерами наружного наблюдения) цыганских замков из красного голландского кирпича. В руках их бытовая техника. От телевизоров с магнитофонами, до фенов для волос. Все краденое, либо последки благополучия. На хилый босяцкий дозняк. Что-то вроде ломбарда на воздухе.
В тот раз мы с Юлькой взяли по полтора «коробля» травы. На обратном пути попался пацанёнок лет 13-ти со снулым лицом, в замызганном спорткостюме с надписью «Abidodaes». Бегло окинув нас профессиональным взглядом — не местные — он указал рукой за спину:
— Не ходите. Там облава…
Решив не утруждать себя излишними умопостроениями, мы свернули к ближайшим канаве и, продираясь через заросли зонтиков-мутантов в полтора человеческих роста, попытались выбраться к цивилизации.
Напрасно…
Метров через пятьдесят непролазных буро-зелёных джунглей мы столкнулись лицом к лицу с парой дюжих омоновцев, которые спокойно стояли и курили, закатав на макушки чёрные балаклавы. Их реакция была молниеносна. Наша — заторможенной, как покадровая перемотка на видеомагнитофоне. В голове тут же нарисовалась картинка:
1) …и слегка припорошенный бежевой пылью армейский берц врезается в мою коленную чашечку.
2) …и я падаю лбом в болотную траву срубленным телеграфным столбом.
3) …и 2-хкиллограмовое ментовское орудие труда выстукивает по моему хребту эбонитовое соло с оркестром.
4) …и соло сопровождается рвущимся из моего нутра звериным бэк-вокалом.
5) …и периферийным зрением я отмечаю, как второй мент хватает Юльку за шкирятник и опрокидывает на землю.
6) …и её первобытное сопрано исторгнутое тем же способом и из тех же болевых зон встает мне на подмогу.
7) …и мы сливаемся в экстатическом двухголосии около минуты. Всё. Занавес с шумом захлопывается под шквал аплодисментов.
8) Браво! Брависсимо! Триумф!
Очнувшись от нахлынувшей внезапно фата-морганы, я хватаю Юльку за руку и мы несёмся сломя голову обратно в кусты. Слава-те-яйца, свалили.