Я тоже плачу…
— Прости, братка… так вышло… — шепчет он одними губами.
Медленно отрубаюсь...
ТК бою лёжа переходят как вынужденно таки преднамеренно. Вынужденно — когда сбили с ног, или потому, что поскользнулся. Преднамеренно — если противник обладает явным преимуществом в бою стоя и единственное, что остаётся, это атаковать его с земли.
Анатолий Тарас «Боевая машина»
— Да-да, я всё усёк! Буду на вечернем автобусе. На 16.10. В Твери, значит, примерно к шести — встречай.
— С ночевой?
— Не-а, мне завтра в смену. На сутки. Сразу назад.
— Хоккей. Только объясни мне сначала, как заряжать это дерьмище. А лучше сразу заряди. Двух патронов будет достаточно.
— Ладно. Есть у отчима пачка «на уток». С дробью. Обрежешь сам?
— Спрашиваешь, бля… с детства к тяжкому физическому труду приучен. Отец с пяти лет ножовку всучивал. Это потом из меня — Мастер-Ломастер.
— Ладно. Еду.
Голос Филыча, искажённый двухсоткилометровым расстоянием и коммуникационными помехами до звука зафуззованной гитары, обрывается сам собой. В барабанную перепонку из целлулоидной трубки (ещё совкового образца) пищит телефонный зум. Точно выпавший из гнезда — вечно голодный — кукушонок.
Немного послушав, сверяя с пульсом в височной доле, — невпопад — я жму блестящий рычаг-рогульку. Отбой…
Захлопнув, с ребристым полупрозрачным стеклом, дверь переговорной кабины, иду к расчётной стойке. За ней, словно «кулаки» обложившиеся мешками с хлебом и выставившие в прорехи бойниц пулеметы-кассы, торчат две телефонистки.
Они имеют лица редких, занесённых в Красную Книгу южноамериканских жаб. Жаба постарше — рыжая химия на разлапистой головогруди, поджатые, как куриный сфинктер, красные губёшки, очки-подстаканники. Молодая — просто блядь.
Прорезав тишину утреннего пустого Главпочтамта пулемётной очередью, старая жаба выбивает чек и бросает в полукруглое оконце:
— С вас 7.80.
— Вот… без сдачи.
Та, что моложе, установив на мониторе компьютера пудреницу и свесив к переносице глаза, брезгливо давит прыщик на скуле. Блестящий лоб её в узком свете экрана мерцает электрической синевой. На экране — игра «Косынка».
Гулкими шагами, пройдя клюющего носом в кроссворд мосластого ВОХРовца, я выхожу в вертящуюся на шарнире дверь.
В нёбо, после жаркой телефонной кабинки, на контрасте, ударяет колкий морозный воздух и запах горячих беляшей — из коробухи с плексигласовой передней стенкой. Прямо возле дверей, топоча ногами-валенками, копошится в своих красно-полосатых куркулях бабка-лоточница. Неподалёку от нее с пяток «крепкых робят» в дутых пуховиках из болоньи и с золочёными фиксами во рту задумчиво шуршат салатом из баксов, разноцветных евро. Глотают кадыками обжигающий кофе в задубелых стаканчиках. Валютчики-менялы. С ранья на боевом посту. Дома, поди, у каждого по паре жадных до дольче виты шалав.
***
На бегу догрызая леденеющий пирожок, с вонючим комком капустной листвы внутри, прыгаю в забитую маршрутку.
Как обычно, «ранние» пассажиры проводят скан моей личины на предмет вовлечённости в их ублюдочный социум. На предмет одежды — тем же макаром.
Одежда говорит за себя: стёртый на плечах до грязно-бурой подкладки ватник, шапка благозвучно именуемая в народе «пидоркой», чёрные лоснистые джинсы заправлены в армейские берцы. Работяга. Можно отвернуться и изучать дальше, сквозь продышанные дырки в прихотливых узорах стекла, зимние здания и угадывать по тусклым силуэтам марки машин.
…Буй с ними, — думаю я. — Этим гуманоидам и невдомёк, что (под плохенькой оболочкой) моё тело защищает турбо-мега-скафандр ZTX-3000/06. Самая распоследняя разработка расы высоколобых мутантов с планеты Опиздотия, что в галактике Нитевидных Кожурок. Скафандр, фактически неотличимый на глаз от человеческой кожи, приятно массирует мои внутриклеточные митохондрии питательным раствором на основе костного масла звездотийских рептилий и редких млекопитающих водорослей со дна океана, что кроет 7/8 этой, заброшенной на отшибе Вселенной, планеты…
А насчёт маршруток у меня имеется теория.
Как и в любой соцгруппе, в ней — маршрутке — должно быть: по одному шуту гороховому, который мёртвого заебёт бородатыми анекдотами, но который умеет разрядить нездоровую обстановку; одной писаной красавице, на которую все особи мужского пола пускают слюну, а все тётки почитают шлюхой за щедрую кормовую часть или бушприт; одному юродивому, которого в экстремальной ситуации выберут жертвой (скажем, если машину остановят террористы в пятнистых комбинезонах с чулками на головах и прикажут под угрозой расстрела выдать им одного пассажира, то его выпнут ногами наружу лишь за то, что он рыжий или носит очки-хамелеоны, или зубы лошадиные); одному накачанному долбоёбу с узким, как лезвие скальпеля, лбом, но все держатся его подальше — обычно он кореш шута горохового; одному философу, которого уважают за умение красиво лепить одно непонятное слово к другому в метких афоризмах.