Твое дело малое: если ты в фургоне, значит, принял пакет… — поднял… — донёс… — уложил 8 штук вcтык. Если влезет, 9-ый забил хлёсткими ударами берца в узкую, между рядом и стенкой фургона, щель. Закончил ряд — клади новый. Поверху, как упрёшься в брезент, накидай пару-тройку пакетов. Для солидности. Через каждые 8—10 рядов забивай доски крест-накрест, чтоб в дороге груз не «поплыл».
Я снова стал вспоминать о ней… о Юльке…
Уже в 950-титысячный раз за два года. Воспоминания завертелись под липкой от пота пидоркой, как яично-молочный коктейль в миксере. Питание грудного младенца. Да, я фактически и был младенцем до неё. Юлька оказалась первой женщиной, с которой я имел полноценный секс. Если не считать той суки с жёстким, как наждачная бумажка, влагалищем. И подростковых тисканий по подвалам, да тёмным углам.
Я трахнул наждачку лишь раз, в пьяном ступоре. Да и то — секунд 40, не больше, возюкал в её фригидной органике. Потом член сам собой обвалился и, несмотря на весь её хваленный профессионализм (минет, попрыгушки сверху, щекотание волоснёй по набитому водкой и закусью животу, готовому вот-вот выплеснуться блевотиной), так и не ожил…
***
— А ты кто? — чуть не в самое ухо зашептала она пухлыми губами обведёнными помадой оттенка «Марсианский Закат». Терпкая скрипучая кожа её «косухи» потерлась о моё плечо. Носик с вставленным в левое крыло гвоздочком-фианитом, с крупными отчётливыми порами, якобы невзначай коснулся щеки.
— Филолог…
— Я в смысле — зовут как?
— Тимофеем… — назвался я.
— А меня Юлей…
— Угу…
Под красным ртом у Юльки тянулась загорелая шея с чёрной полоской шелкового ошейника. Футболка самосшитая, типа «пэтчворк». Под ней наливные яблочки грудей, не обжатых бюстгальтером. Такие же красные, как и рот, джинсы с положенным ядрёным содержимым. Массивные боты на рифлёнке аглицкой фабричной работы. Четыре года назад её с филфака выгнали за неуспеваемость. Теперь восстановилась…
Она подсела сразу. Ещё в дверях аудитории плеснула голубыми кристаллами зрачков. Решительно проследовала к задним рядам парт. Туда, где пестрела наша студенческая братия матёрых похуистов.
Кто-то резался в карты, уткнувшись друг в друга прыщавыми лбами и крепко переругиваясь. Парочка «ночных бабочек» слушала CD-плейер, распределив на два уха наушнички-затычки. В дневное время изображают из себя девочек-целочек, а вечерами промышляют в «медовской» общаге дешёвой (стольник за отсос, триста — во все тяжкие) проституцией. Арабов, да вшивых индусских принцев ублажают. (Только к концу пятого курса некоторые из сынов Востока соображают, что срать на пол в общественной душевой не дело. Это тебе не Ганга. Для этого унитазы есть).
От подоконника сладко веяло анашой. Похоже, опять Влад. Свободно перемещающий астральное тело в параллельных наркоизмерениях, диско-трансер. Выглядит, как завсегдатай танцплощадок Гоа и Ибицы, хотя читал о них только в журналах с модельками-мужчинками в ушанках и обтягивающих субтильные торсы топах на обложке. На Ибицу у его мамы с папой денег нет. Только на драги. Эва… сверкает и обвис под парту, как мармеладный человечек на срезе. Ультрамариновые контактные линзы его уже больше похожи на мёртвых светляков, чем на неоновую вывеску магазина латексного белья «S&M» в злачной Варшаве.
Наш похуизм не удивляет. На горизонте — за кафедрой — кузнечиком отплясывает искусствоведческую Хава Нагилу и принимает роденовские стойки наш культуролог. Фима Беренштейн. Самый раздолбайский препод Вселенной. На тысячу слов вроде ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНО у него 2—3 людских. И те, предлоги с междометиями. Опять маскирует заумью дурную подготовку к лекции.
Но мне уже на всё стало по барабану. Перед глазами, будто из новогодней — крашеной красной гуашью — ваты, плыл Юлькин рот. Казалось, сам Чеширский Кот потерял свою зубастую улыбку на ее крестьянском лице. С выпуклыми скулами, блядскими глазами. По чеснаку, мне всегда нравились девки с пошлой внешностью певицы Мадонны.
Уже на следующий день её рот был занят моим. У неё дома, под идиотским предлогом «поесть суп со свининой», мы протрахались до 16.45. В 17.00 должны были явиться её родители. Отец — военный лётчик. Мамаша — училка английского.
Дальше — больше. Она стала приходить ко мне в общагу. Филыч — мой сосед по комнате — как завзятый «жельмен» уходил пьянствовать к соседям. А мы, обставив изножье кровати тарелками с бутербродами и алкоголем, просто без удержу еблись от зари до зари. Простыня и прочие постельные причиндалы насквозь пропитывались нашим потом и секреторными выделениями. Кастелянша общаги, забиравшая раз в месяц бельё на стирку, подвергалась огромному риску забеременеть. И родить какого-нибудь трёхпалого Трахенштейна с врождённой трахозависимостью. Несмотря на пожилой возраст.