Мать Федьки никогда не интересовалась школьными успехами сына, а тем более моими. Меня она втихаря считала сынком зажиточных родителей — уважала не по-детски. Впрочем, рядом с их семейкой любой мало-мальски обеспеченный человек мог считаться богачом.
В больничной кухне мы до отвала нажирались перловой кашей с жидкой рыжей субстанцией, именуемой в меню «Поджарка с подливой», пили оставшийся от желтушников компот из сухофруктов. На десерт забивали карманы яблочными очистками. И забросив ранцы под разделочный стол с цинковой крышкой, бежали к озеру.
Берег озера, за исключением жёлто-зелёной полоски городского пляжа, почти весь был завален рассыпчатыми, похожими на египетские пирамиды, горами ила. Махонькая землечерпалка ржавой каракатицей беспрестанно курсировала по гладкому периметру водоёма. Трудилась, загребая под себя илистое дно готовое из года в год зарастать осокой и острыми копьями камыша.
В песчаных горах можно было до самого вечера, пока мать Федьки не окликала нас, рыть окопы, строить военные блиндажи; спрятавшись за песочным укрытием поджидать, когда к берегу подлетят глумливые, ищущие падаль чайки. Со всей дури палить по ним тростниковыми стрелами из самодельных луков.
Ближе к обеду, скинув ботинки и закатав до колен штаны, мы бродили по кромке воды в поисках ракушек. Вскрывали их склизкие зеленовато-радужные створки, долбанув камнем по скрепляющей костяной петельке. Выкладывали эти импровизированные сковородочки кругом возле разожжённого на берегу костра. После перекатывали языками горячее, стрявшее в зубах, полусырое мясо моллюсков.
Дристали от этих кулинарных изысков зело.
Лет в 13-ть наши с Федькой интересы разошлись. Федька нашёл себе нового корешка. Сына дворничихи с ебантейской, неизвестно кем даденной во дворе, кличкой Куча. У Кучи были зубы кролика и косые, съехавшие к переносице, щенячьи глазки в близоруких очках. Глазки — в кучу. Вместе с Кучей Федька стал пить водку и нюхать клей «Момент». Понравилось. Где-то через полгода он уже забыл, сколько будет, если сложить 7 +5.
Я к этому же возрасту прочёл «120 дней Содома» Маркиза Де Сада. Дойдя до описания сцены, где герои пили кофе с человечьими фекалиями, я чуть не струганул блевотиной прямо на кровать. Тут же, натянув штаны, выбежал на улицу и закопал крамольный трактат в снегу под трубами поселковой теплотрассы. Наверное, после этого (подсознательно) ко мне пришла идея стать писателем и затмить своими опусами славу лягушатника-извращенца. Я могу не хуже, подумал я.
Тверской филфак был обречён…
***
Взяв на вахте ключи от комнаты у тихонького шизика Юры, который по 20 часов в сутки крутил нервными руками какие-то проволочки, верёвочки, бумажечки, похожие на трамвайные билеты, смотрел переносной чёрно-белый телевизор и пускал по небритому подбородку слюну, поднимаюсь по лестнице. 5-й этаж, комната №80.
Коридор с тошнотными стенами, застланный серым, скатанным в трубки у плинтусов, линолеумом. Носится ватага детей. Пинают футбольный мяч. Полоумная, с виду, девочка в спущенных до земли колготках катается на трёхколёсном велосипеде. Колготки стрянут в педалях, грозя превратить выражение крайней дебильности на её лице в красно-влажное, орущее нечто из слёз и кровавого синяка.
Общага семейного типа. Населена семьями медработников областной больницы. Тайком комендантша, глупая, но до копчика набитая русской начальственной хитрожопостью, тётя Валя сдаёт комнаты студентам Венециановского худучилища и «кулька». У них нет своих общежитий. Да и просто всяческой приблуде. По фиктивному договору, само собой форсированному коробками шоколадных конфет и незапечатанными конвертами денег.
Щелчок выключателем — и узкая, похожая на могилу, комнатёнка вспыхивает под дрожащим светом люминисцентной лампы. Освещает скарб холостяка: кровать на пружинах с зассаным матрацем в синюю полоску, колченогая тумбочка, на стенах фотографии блядей из «Hustler’а». Розвальни-пизды сочатся алым натруженным мясом.
Врубаю стоящую на тумбочке плитку с крапинками тараканьей жизни и налипшего, вперемешку с пылью, бурого жира. Древность его не определит и археолог Шлиман. Спираль накаляется и мерно трещит. Толкает в мёрзлое пространство волны тепла и привычный — с привкусом железа — вонизм.
Из консервной банки на подоконнике, вскрытой еще позавчера, черпаю пару ложек жухлой как изюм кукурузы. Желудок в отместку откликается гастритными спазмами, но чуть погодя утихает. Есть не охота. Все мысли о приезде Филыча.