Из колонок на сцене вот уже минут двадцать растекаются «Времена года» Вивальди в оркестровом исполнении. С завидной регулярность кто-нибудь из толпы орёт истошным голосом цитату из летовской песенки «Ну что за попсня?! Вырубите на хуй!». Толпа приуныла, переговаривается вполголоса, но ждёт — не расходится. Наконец из темноты выныривает легендарный басист «Гражданской обороны» Кузя УО, известный не менее легендарными игрой и пением мимо нот, и толпа тут же взрывается звериным рёвом. Кузя втыкает шнур в комбарь и по залу начинают плыть пробные тяжёлые толчки баса. Толпа превозмогает себя, наподдаёт, и усиливает и так уже запредельный «тарзаний» вопль. Вслед за Кузей на сцену вереницей выползают остальные участники. Кроме Летова.
Барабанщик с гитаристом подстраиваются под долбящего по железобетонным струнам Кузю и проигрывают ударный кусок из своего арсенала. Губы их мокры, а морды красны от выпитой в гримёрке водки. Все на взводе. Ждём только «Бога». Бог выплывает в белом круге софита маленькой, сгорбленной фигуркой — к пивному пузику прижата оклеенная переводными детскими картинками гитара, в руке список играемых песен. Бог прислоняет гитару к колонке и бросает листок на пол. Листок планирует к его ногам, и все присутствующие провожают глазами волшебный полёт.
Летов подходит к микрофону: «Рад приветствовать вас!». Конец фразы тонет в акустическом водовороте. Суп из мозговых костей в зале закипает и начинает ходить ходуном от стены к стене, возбуждаясь собственными соками.
«Всех поздравляю с днём трудящихся — 1-е Мая!» — толпа вторит воплю, не особо вдаваясь в смысл. Я ору вместе со всеми, подхваченный волной первобытного ликования, которую современный Homo sapiens и способен-то почувствовать только на таких сборищах.
Подобное, вероятно, испытывали кроманьонцы, загнав в вырытую яму волосатого мамонта: адреналин и гормон радости прут изо всех щелей; копья с обожжёнными на огне деревянными наконечниками едва-едва протыкают шкуру чудища, причиняя вреда не более, чем настырные насекомые; камни, бросаемые сверху, рассыпаются в пух и прах, ударяясь о громаду черепа — а всё равно чувствуешь себя победителем, сверхсуществом. Не кучкой кала среди себе подобных чумазых оборванцев, а значимой единицей племени. Теперешнему современному жителю Земли такое не дано. Где ему!
Нынешний обыватель чувствует себя суперменом только по уикендам. Когда вышагивает величавой поступью в ярко-стерильном пространстве супермаркета. Остальные пять дней в неделю он раб своей зарплаты. Идя меж разноцветных рядов и толкая корзину с товарами, он похож на глупого, но запасливого муравья, что толкает в свою квартирку в муравейнике жирную гусеницу, пропитанную от входного до выходного отверстий смертельной кислотой. Именно она будет давать ему до следующего «королевского» загула необходимые минералы, витамины, протеины, углеводы, моющие средства, туалетную бумагу, зубочистки, стеклянную посуду, книжки-раскраски для воспитания потомства, лазерные диски с хитовыми блокбастерами для муравьиного досуга. Именно она — его «Α» и «Ω» по жизни. До тех пор, пока самого не зароют в гумус, а родственники, выкроив минутку между работой и супермаркетом, не почтят место зарытия сонным молчанием.
— А теперь слово скажет мой друг и соратник Эдуард Лимонов! — вопит Егор в микрофон.
Лимон выходит из-за кулис. Толпа затихает. Одет гауляйтер всея Руси в клубный клетчатый пиджак и чёрные слаксы. «Сталин-отец! Буржуям — пиздец!» — вдруг ни с того ни сего начинает скандировать пиджак, воздевая в пространство сжатый кулачок. Глаза за квадратами очков вспучились и пронзают пустоту, силясь узреть в темноте зала абрис Сталина-отца с курительной трубкой в зубах. Толпа подхватывает, лишь бы что орать, да погромче. На периферии аудитории всплывает одинокая картонка с намалёванной наскоро маркером надписью «Лимоныч, руки прочь от Егора!» — намекая на гомосексуальную подоплёку первого романа писателя «Это я, Эдичка». Назло картонке радостные Летов и Лимонов обнимаются. Писатель-сталинист убегает за кулисы, а Егор поднимает, до того стоявшие на полу полуторалитровые бутылки с прозрачной жидкостью, и подставляет губы к микрофону: «В одной — самогон, в другой — водка… с праздником, товарищи!» — делает глоток из той что с самогоном. Народ одобрительно ржёт. И тут же из колонок завизжали первые гитарные аккорды и замолотили барабаны. Бог запел.
«Во-осстаёт с колен моя советска-а-ая Родина-а-а-а!..» — подпевает хором зал. Охранники по краям сцены в униформе какой-то профашистской партейки то и дело засаживают берцами и пудовыми кулаками в пах всем желающим послэмовать. Те, в свою очередь, скрючившись в три погибели и суча ножками, опрокидываются обратно в толпу и уплывают на волнах из рук во тьму. Либо просто проваливаются вглубь биомассы. Их лица в момент погружения застывают в немом крике, как греческие театральные маски, изображающие микс скорби с весельем. Их обглоданные добела экзотическими рыбами скелеты будут изучать дайверы следующих панк-поколений…