Уже на улице, когда стояли во дворике и курили, из дверей выскочил какой-то волосатик с хипповой повязкой на волосах, как у богатыря из древнерусской былины. На повязке красовался лист марихуаны.
«Кто из вас, мрази, микрофон свистнул? — стал кричать он. — Вы чё творите, уроды? Микрофон дорогой, фирменный…». Пипл вокруг хитро молчал. «Я знаю, это тот Рыжий в чёрной куртке украл, — вполголоса сказал над ухом один панк другому, — я видел». «Суки…» — пролепетал уже совсем обречённо волосатик и скрылся вихляя задом за стеклянными дверьми Дворца. «Во урод», — сказал второй из стоящих рядом. «Да ты чё! Это Жека Колесов, который перебрался в Москву», — возразил первый, процитировав известный летовский стих. Повезло мне, подумал тут я, ВЕЛИКИХ посмотрел. Теперь можно и подыхать. «Да долбать его в сраку… — бросив окурок под ноги, молвил второй панк, — все они говно зажратое…».
***
Пёстрая пьяная толпа двинулась к метро. Со стороны это выглядело, будто в город высадился апокалиптический десант из падших на Землю демонов и чертей. Грязь, торчащие на головах, как у дикобразов шипы, выжженные раствором хлорки знаки анархии на рваных одеждах, незримые печати Сатаны — «666» — на прыщавых лбах. С минуты на минуту ожидается проезд по небу огненной колесницы, в которой Архангел Михаил грозно сдвинет брови и, взмахнув десницей, подаст знак небесному воинству оросить этот мерзкий городишко — Moskow City — метеоритным дождём. Струи раскалённой лавы падут на беззащитные плечи его жителей, как татарские стрелы. А из динамиков встроенных в золочёные бока колесницы понесётся рёв гитары вперемешку с воплями Джонни Роттена: «God save the Queen and her fascist regime!!!»…
У ларьков и магазинчиков толпа начинает дробиться на мелкие сегменты — народу охота догнаться алкашкой. Возле одной из винных точек я замечаю двоих, что стреляли деньги на билет.
— Привет…
— Привет, водку будешь?
— Буду. — сказал я, протягивая заготовленную двадцатку.
Внутри к нам прилип ещё один. Странный. Представился Валерычем. На вид лет 35. С рыжими усами и чуть заикается. Куртка изрисована символикой группы «Metallica», на лацкане значок с В. Цоем. Глаза ввалились внутрь его лица. Словно неведомый узник тела поставил на изнанке черепа два засоса. То были глаза пожилого актёра, прославившего себя в сериалах и шумных театральных постановках на злобу дня. По ночам, когда в не задёрнутое окошко падает свет Луны и старческая жажда сушит гортань, он встаёт с одинокой постели, бредёт в ванную и, похлебав из-под крана воду частыми пригоршнями, замирает глядя на отражение в зеркале. Изучает поры, бежит по бороздкам на коже, забирается в гулкие прорехи лица и вдруг безоглядно понимает, что просрал жизнь впустую. Потратил её на тухлое кривлянье, питаясь ролями, как гриф-падальщик. На потеху ярмарочной толпе, вместо того чтобы жить свою. От начала и до конца. Петрушка-однодневка. А теперь он застыл на финальном пит-стопе, как капля на краю полного стакана, грозящая тяжестью слизнуть за собой плёнку натяжения, создавая тем на столе мелкую катастрофу. В том то и дело, что МЕЛКУЮ. Промокнул салфеткой — и сиди себе дальше, наблюдай за пределами летнего кафе: свежие девки в коротких юбках цокают каблучками по площади, ароматы цветущих деревьев, ворчанье прилипших на тенте над головой голубей… У некоторых людей судьба будто с младенчества живет на лице. Имя ей — Глубокая Жопа. И ни сойти с неё, ни свернуть по прямой кишке ближе к свету.
Смеркалось. Распивать решили во дворике возле детской площадки. Упали прямо на землю, у подставивших небу ржавые хребты «гаражей-ракушек». Земля вся в бутылочных осколках и окурках. Дети барагозят. Дома со всех сторон наблюдали за нами недрёмными жёлтыми оками. В оках пульсировали и туда-сюда, иногда пропадая, редкие силуэты. Жители-зрачки.
— Никогда больше на Летова не пойду, — заявил категорично тот, что завел себе на футболке рассадник опарышей. Звали его Игнатий (кличка?), 25 лет, нигде не работает, с матерью из-за этого скандалит.
— Ага… чмошник он, — покивал вихрастой башкой, соглашаясь, второй мой знакомец похожий на Вишеза (кличка Керс) и опрокинул в глотку из одноразового стакана дозу гари.
Минут через 15 все изрядно закосели. Валерыч, как и ожидалось, оказался из хилых. Он отвалился навзничь и валялся на окурочно-бутылочной подстилке, как довольная высокогорная горилла, съевшая для тепла в морозную ночь своих экскрементов. Крутил в воздухе согнутыми в локтях руками и что-то напевал себе под нос.
— Чё за хуйня в мире творится? — задался риторически-философский вопросом Игнатий, — Летов продался, как скот… мелкие эти довольны — по сцене прыгают… настоящих панков в Москве совсем не осталось. Все панки Москвы здесь.