Я почувствовал, как в воздухе посветлело. Мой рейтинг среди собутыльников скакнул вверх. Они стояли в таком же трансе, как и менты. Лишь Валерыч обретался где-то в инфернальных сферах на уровне колен. Взяв его с двух строн за подмышки, мы споро двинули к метро.
***
Турникет на станции прошли, разжалобив сердобольную бабушку-контролёра. В вагоне упали на коричневое ободранное сиденье мясным клубком, то и дело поддерживая норовящего клевать пол при торможении поезда Валерыча. Ко всему привычные отвратном мегаполисе редкие пассажиры бросали в нас укоряющие взгляды. На сиденье напротив блаженно дремал просветлённый боддисатва — обоссаный бомж.
Вызнав с трудом у Валерыча его станцию, высадили его полутруп. Керс, провожая взглядом его бредущую по платформе, сгорбленную фигуру, сказал:
— А ты клёвый… — и лизнул языком замызганное стекло. Мы с Игнатием инстинктивно повторили жест, модный в тот год в молодёжной среде — сползли нашими пятернями по стеклу, как Кейт Уинслет в фильме «Титаник» после того, как Леонардо Ди Каприо ублажил её оргазмом. Ещё один человек промелькнул и исчез в спектакле моей жизни навсегда, подумал я.
— У тебя ночевать-то есть где? — спросил Игнатий, перекрикивая шум электрички, когда мы выгрузили и Керса.
— Неа…
— Поедешь со мной в Ясенево. Это жопа такая. Я там живу. Домой не поведу — мать ругается. Отведу к бомжам в один подвал. Там переночуешь. Нормально?
— Нормально.
— Завтра назад? В Тверь?
— Ну, да… наверное…
— А ты чего приезжал-то?
— На концерт.
— Я бы ни за какие деньги не поехал, — сказал он, мотая поникшим — будто лопух в закатных лучах — ирокезом.
— М-м-м… я тоже… больше никогда…
***
В подвал нужно было пробираться через отверстие коллекторного люка в ста метрах от девятиэтажки, где меня намеревался поселить Игнатий. Протиснувшись в узкое чугунное чрево, мы согнулись в три погибели, и стали продвигаться вперёд в полной темноте. И правда… жопа это Ясенево.
Игнатий ступал впереди, освещая путь зажигалкой, которую то и дело приходилось гасить, чтоб не ожечь пальцы. Мне от этого было ни жарко, ни холодно. Я шёл ничего не видя, уткнувшись лбом в его спину, а руками держался за стены, дабы не сверзиться в говняной ад — балансировал ногами на двух трясущихся железных трубах. Трубы несли москвичам хлорированную влагу. И наоборот — избавляли их от отходов жизни.
Пока мы продвигались, Игнатий, как опытный риэлтор, расписывал мне достоинства будущего жилища.
— Этот наш подвал даже в криминальной хронике показывали по телику. Здесь раньше другие бомжи обитали. Парни жёсткие: поссорились по пьянке, двое убили одного — 27 ножевых ранений. Потом ещё глаза у него выкололи. Но их всё равно нашли. Сами проболтались где-то, тоже спьяну. Но ты не боись, те, к которым идём, нормальные. Я их давно знаю. Они не криминалы, просто бабки на улице стреляют — на пожрать, на водку.
Тут мне пришло в голову, что на мне вполне себе приличный кожаный пиджак, из-за которого, будь я бомжом, сам кого хочешь укокошил. Сторублёвка опять же в носке…
Забрезжил тусклый электрический свет. Мы спрыгнули с труб на твёрдую бетонную поверхность и, пройдя пару пустых помещений, оказались в «номерах». Номера были люксовые. На полу стоял, непонятно каким образом, затащенный сюда диван, на котором лежало два тела, обёрнутых в чёрные фуфайки, и один человек сидел. Лиц лежавших не было видно.
Неподалёку валялись две поролоновые подушки со стёртой почти начисто обшивкой. Видимо, то были сидячие места для гостей. Посредине лежал деревянный ящик накрытый газетой. На газете томилась полусгрызеная палка варёной колбасы с ярко-кислыми вкраплениями зелени, перца и кусочков чего-то генетически модифицированного. Рядом — початая бутылка водки и пирамида из пластиковых стаканчиков. Хотя бы не человечина, мелькнула мысль.
— Я вам постояльца привёл, — обратился Игнатий к сидячему, одновременно пожимая его руку, — Не обижайте, он нормальный чувак. Переночует пусть. Просто он из Твери на концерт приехал. Я завтра утром приду проверю на месте он или нет, ага?
— Да, нормально всё будет, не ссы. Говоришь нормальный, значит, не обидим, — сидячий осклабился и просканировал меня глазами. Я — его.
Лет ему было что-то за тридцатник. Жизнью тёртый. Чего нельзя сказать о его одежде: почти что щёгольские туфли «под крокодила» на ногах, джинсы с неприметной дырочкой на левом колене, клетчатая рубаха-ковбойка и турецкая рыжая куртка. Знаю, что турецкая, потому что у самого была одно время такая.