— Серёга, — представился тёртый
— Тимоха.
— Жрать хочешь, Тимоха? Водку вот пей. Пацаны спят уже. Устали после работы, — кивнул он в сторону лежавших. — А ты-то, Игнатий, бухнешь? — обернулся он к провожатому.
— Неа, я домой. Тоже устал, — ответил мой благодетель, — Ну как? Договорились? Не обижайте пацана. — Игнатий развернулся, пожал нам ладони, и ушёл в темноту.
— Да не тронем, иди-иди уже, — буркнул ему в спину Серёга.
— Слушай, ты сам тут разбирайся — ешь, пей. А я отваливаюсь… — сказал Серёга и, в самом деле, откинулся к стене. Через минуту он уже сопел, свесив из губ клейкую слюнявую нить.
Я налил себе немного водки и откусил кусок колбасы. Стал медленно жевать.
«Не так уж и плохо. По крайней мере, не холодно, вонь в подвале терпима, люди вокруг интеллигентные: глаза пока никто выкалывать не собирается. На улице хуже. Только вот лампочка слепит. И куда меня опять угораздило втесаться? Поехал не знаю куда, не знаю зачем, а суть-то всё одна и та же. Что там, что здесь. От себя не сбежишь. Везде человек лишь вошь и дрянь. Везде он обслуживает три своих сакральных дырки — задницу, передницу и рот. В этом старина Фрейд прав. Религии эти, культуры, музыки всякие — наносное. Никто ничего не понимает, хоть обчитайся Платоном с Кантом. Все мы в Матрице. От перемены мест слагаемых и разлагаемых сумма не меняется. И кумиры эти, которые пока сидишь у себя в провинции, в норе, как премудрый пескарь, кажутся идеализированными. Вон как Летов со сцены сигал — прямо Майкл Джексон. И суть человеческая точно не в одёжках проявляется. Те, что лежат сзади, кожей ловишь их дыхание (а вдруг мочканут?) — считай святая „Троица“ Рублёва. Серёга этот у них за бригадира — наряды на работу распределяет, за порядком на точке отъёма денег у сердобольных граждан следит, потому и одет получше. У подчинённых — опорки, униформа по-нашему, по-цивильному. Всё как у людей. Только мерила успеха разные. На водку с хлебом хватает, — значит жить можно! И жизнь их бомжовская течёт, продолжается. И нет в ней, так же как и у „нормальных людей“, ни цели явной, ни чёткой стратегии с тактикой…»
Сон не шёл. Я встал и, разложив подушки впритык друг другу, попытался соорудить из них лежак. Никто из моих сожителей не шелохнулся. Я лёг на подушки и отвернулся к стене, чтобы свет лампочки поменьше ел глаза. Вся стена сплошняком была обклеена рекламными газетами. Похоже, это заменяло бомжам обои. Для красоты. Прямо перед носом висел листок с объявлениями, предлагавшими туры за границу:
ОТЛИЧНЫЙ ПОДАРОК ДЛЯ ЛЮБИМОГО ЧЕЛОВЕКА —
ЭТО ПУТЕШЕСТВИЕ!
Романтично — Париж, Венеция, Прага.
Шикарно — Шри-Ланка, Доминикана,
Мальдивы, Сейшелы.
Экономично — Египет, Турция, Таиланд.
Да уж… у меня тут Сейшелы. Обоссанные диванные подушки — великолепно сконструированный шезлонг. Зудящая 60-тиваттная лампочка как тропическое солнце, а спящие бомжи — это угнетённое белокожими конкистадорами туземцы. Вместо практикуемых до завоевания — охоты и собирательства — изображают перед туристами в шортах ритуальные танцы и попрошайничают. Изредка промышляют мелким воровством.
Неплохое путешествие подарил я себе, любимому.
Поворочавшись с часа два на неудобных, вечно норовящих разъехаться подушках, я решил бежать. Пусть Игнатий с бомжами сам с утра разбирается. Спасибо ему, конечно, за приют… но всё это как-то тошнёхонько… непонятненько…
Прости, Игнатий, но надо мне для начала с собой разобраться. И в этом ни ты, ни эти ребятки мне не помощнички. Кем я здесь стану в этой Москве через месяц, если всё-таки останусь? Таким же гонимым судьбой аутсайдером? Я пока до этого ещё не слишком дозрел. Если и бежать от цивилизации, то куда-нибудь в глушь, к медведям со старообрядцами. Или вообще в монастырь (женский!). Но уж никак не в самое её логово, точнее на задворки этого логова, — побираться у тех, кого больше всех и презираешь. Так что звиняйте… — удаляюсь по-английски, без комментов.
Обратно выбираться пришлось в кромешной темноте. Зажигалки у меня не было, поэтому разок даже пришлось проползти по трубам вдвое больше положенного — пока не упёрся в тупик. Запаниковал. Подумал, что свернул куда-то не туда и теперь мне придётся просидеть в этом коллекторе неделю, пока не сдохну с голоду, и мой труп не сожрут дочиста местные кровожадные крысы. Двинул обратно. Но теперь уже то и дело вскидывал голову кверху в надежде заметить свет фонарей на поверхности. Получилось: минут через пять увидел наверху дырку колодца и нарисованное в ней звёздное небо. Значит, живём.
Побродив полчаса по глухим спальным дворам с пробегающими тут и сям силуэтами бродячих собак, потыкавшись в подъезды, забаррикадированные железными дверьми с домофонами, всё-таки нашёл открытый. Поднялся в лифте на девятый этаж и примостился прямо на лестнице. Кто-то оставил возле мусоропровода ополовиненную бутылку пива. Понюхал, и убедившись, что не моча — выпил. Попытался уснуть. Но был спугнут местными жителями, которые громко переговариваясь в лифте — судя по всему мужик с бабой — поднимались ко мне, на девятый этаж. Ретировался по лестнице вниз и, решив больше не искушать судьбу (вдруг ментов вызовут? А общаться с ними два раза за сутки — это перебор!), выскочил назад на улицу.