Захолодало. Начал задрыгивать в своём тощем пиджачишке, и пошёл на свет ночного павильона. Одинокий мотылёк, уставший одиноко мотыляться по жизни. Прошёл мимо игрального заведения с бильярдом. Большие витрины бильярдной были занавешены поперечинами жалюзи, сквозь которые угадывались силуэты людей с киями в руках. Люди напомнили австралийских аборигенов. Аборигенов с копьями, измазанными ядом безделья. Круглосуточные охотники за забвеньем, выхваченные безо всяких поблажек из тьмы жёлтыми треугольниками света. Возле барной стойки восседала на высоком стульчаке хохочущая во всё горло мадама. Бармен что-то там колдовал со стаканом и полотенцем у себя в промежности, нёс околесицу в её адрес. Счастливые…
В павильоне, похожем изнутри на гигантский аквариум, тихо сопела полная продавщица в бьющем глаза голубом переднике, а возле кассы стоял мужик, устремивший взгляд к стеллажу с водкой. Я деликатно, как угорь, не мешая его раздумьям, просочился мимо. Вывел из транса продавщицу — постучав костяшками пальцев по фарфоровому блюдцу для денег — «кусок сыру вот этого дайте, пожалуйста». Отсчитав деньги, вышел снова на воздух. Присел на ступеньки и стал грызть. Через минутку вышел и мужик. С пузырём.
— Будешь? — спросил он.
— Будешь, — ответил я
Мужик выудил из кармана два пластиковых стакана — разлил, сел рядом.
— А ты чего ночью-то гуляешь?
— На концерт приезжал. Из Твери. Вот, жду, когда метро откроют.
— А я собаку выгуливаю. Жена в отпуске.
Он засунул два пальца в рот и свистнул во тьму. Оттуда выбежала немецкая овчарка, по всему, весившая не менее мегатонны. Кожаный поводок волочился по земле. Лизнула мужика в нос, уткнулась языкастой пастью в пах. Зажмурила глаза и затихла. Мужик почесал ей за ушами.
Выпили почти половину, когда из-за угла вышла сгорбленная фигурка какой-то бабёнки. На бабёнке болтались растянутый до колен свитер ручной вязки и потёртые джинсы. Волосы — вялыми лохмами, а руки она от холода скрестила пред грудью или перед тем местом, где она должна быть.
— Галь, ты?.. — спросил мужик.
— Здрасьте… — улыбнулась тощей улыбкой.
— Ты чё бродишь?
— Со своим подралась… — баба глянула из-под чёлки, засветив на секунду тёмную припухлость возле левого глаза. Фингал у неё завтра заиграет полновесной радугой-дугой.
— Он опять вмазанный пришёл?
— Ну да…
— А ты-то щас вмазываешься?
— Да, нет… я уже давно… нет… полгода уже, — было видно, что мужик наступил на больное.
Впрочем, его уже понесло, и по горячечному блеску в его похотливых глазках я понял, что супружеская кровать в отсутствии жены не заплесневеет.
Я встал и, не прощаясь, пошёл к горевшей у входа в метро букве «М». Мужик, не оборачиваясь, подхватил стакан, из которого я пил, и стал наливать. За спиной у меня заполоскался тоненький, забитый внутрь слабого тела, смех. Бывших джанки не бывает — бывают до смерти запуганные.
Утрело.
***
В Твери, сойдя с первой электрички, я пошёл в ближайшую парикмахерскую. Подождал пока из мужского зала не выйдет пожилой мужичок: Карлик Нос с панкреатитным хлебалом. Он тут же встал перед зеркалом в холле и стал оглаживать редкие волосики металлической расчёской. По виду — строительный прораб или главбух.
Я плюхнулся на нагретое его несвежими ягодицами кресло.
— Как стричь?
— Наголо.
За те две минуты, что парикмахерша избавляла меня от сального, побывавшего в передрягах ирокеза, она не проронила ни слова. Только под конец уже, забрав у меня из рук деньги и сметая в красный пластиковый совок мёртвые, свалявшиеся комья, спросила, глядя с какой-то сельской негой:
— Кто ж тебя так постриг-то?
— Друзья, — улыбаюсь я.
ДУМ-ДУМ / 1999
Теперь лежу в постели без сна и мучаюсь от того, что наше общество так нездорово. У нас испорчены нравы, и сам я стал совсем другим, не таким, как раньше, когда всё виделось в ярких красках и смыслы были чисты.
Кристофер Харт. «Спаси меня»
Огонёк Бабаевской сигареты мерцает в перегруженной мраком комнате, как подбитый в полёте светлячок. Стоящий на тумбочке бумбокс сотрясается от компьютерной бас-бочки на альбоме «Depeche Mode»… э-э-э… не помню, как называется. Синтипоп, короче, сраный. Никогда его не любил. Воздух спёрт из-за электрической плитки, сосущей из него последний пригодный к дыханию кислород. Отопления нет.