Лепит Спеллмэн кропотливо четырёхлопастные фигурки, напоминающие причудливые тела существ, подобных человеку. Чрезвычайно старательно вырисовывает рельефным мизинцем круглый живот, не знающий голода, а ноги, прежде смачивая большой и указательный пальцы в мутной жидкости, вытягивает так, что любая пропорция рушится, и получающаяся заготовка становится сугубо фантастическим порождением.
Теряется человеческий облик окончательно, когда на алюминиевый пруток, который был внедрён заранее, Спеллмэн бережно насаживает безглазую рыбную головёшку, тайно взятую с завода из контейнера для отходов. Шов он заделывает с особенным усердием, периодически подсушивая стык и размазывая остатки глиняной смеси заострённым ногтем. И знали бы вы, сколь сильным становилось его желание вместо глаз вонзить когда-то ароматные бутоны цветов, в которых всё ещё свеж след теплившейся жизни. Настоящая жизнь, что даже для Воскресного Спеллмэна являлась призрачным, неуловимым, почти мифическим образом...
Нет во вселенной этих существ тошнотворного запаха рыбы и бензина, и не звучит Кон-Кон рычанием и металлическим звоном.
Утрата (в действительности же неохотно признаваемое отсутствие) возмещалась по-своему. Вместо цветов глазные впадины заполнялись осколками цветного стекла, гвоздиками или витиеватыми проволочными узорами, на создание которых Спеллмэн тратил не менее трёх часов. Однако, признаться, результат его всегда не устраивал, и большую радость приносили именно цветные стёклышки, что появлялись в его руках крайне редко. В такие моменты Спеллмэн превращался в самого сентиментального человека на свете. Он плакал, он рыдал. Взрослый, с явственными морщинами... Наблюдая за рыбоголовыми чудиками, он нервно покусывал потрескавшиеся губы и слизывал горькие слёзы, что словно зависли меж верхней губой и сильно клюющим носом.
Пристально он смотрел на собственное создание – на деле уродливое, неказистое, по-настоящему жуткое существо... Смотрел и безостановочно рыдал, разыгрывая в мыслях, переходящих на неразборчивый говор, незамысловатые сюжеты: о прогулках по набережной, о сытном ужине, о забытом детстве и материнских объятиях; о чистом воздухе, о заросших тропах, о полёте птицы и о непокорном сияющем солнце.
В изувеченной черепушке рыбы сумел рассмотреть Спеллмэн воплощение недосягаемого счастья. Чудовищной казалось ему реальность, где господство принадлежало механическому зверю и отчаянию, взращенным самим человечеством, которое, в отличие от Спеллмэна, ещё не успело осознать всей трагедии: пришествия конца и глобальных разрушений. Отравлен этот мир. И только Спеллмэн, только Спеллмэн способен понять и изменить.
Жаль, что лишь по воскресениям ощутимо могущество Спеллмэна.
Сводит с ума безнадёжность. За ней же то ли скрывается, то ли с нуля начинается безумие. Об этом можно рассуждать бесконечно.
Жаль, что его «бесконечно» длилось ровно полминуты.
Господин Блазе снова вздрагивал и похрипывал, словно смерть его уже ступала на порог и вот-вот должна была постучать в массивную дверь. Снова считал он размеренные шаги до завода и снова ждал наступления нуля, что предшествовало приходу Воскресного Спеллмэна...
Фантасмагория таинственной Ямы
Меж торговых рядов разносился ощутимый смрад, ритмичные постукивания разделочных молоточков доносились издалека, временами теряясь в неразборчивой болтовне прохожих, но ни на минуту не прекращаясь. Вскоре человек и вовсе к ним привыкал. И к дурному привыкал. Гниющие овощи и фрукты, постоянно жужжащие мухи и выползающие из-под заляпанных скатертей личинки отчего-то более не казались дня него омерзительным зрелищем.
Идти дальше совсем не хотелось — ноги невольно подкашивались, а взгляд то и дело обращался назад, где уже не виднелось ворот. Лишь бесконечные торговые ряды... Словно сужаясь каждые десять метров, они съедали пространство вокруг, подбираясь к гостю с намеренным коварством всё ближе и ближе. И не замечал он ни пристального внимания за дряблыми столами, ни перешёптываний за спиной, ни страшных, предвестнических будто бы улыбок засаленных подбородков со всех сторон. По-настоящему странные метаморфозы происходили в этом месте с людьми. И я был свидетелем того, как искажалась в их умах реальность и как необъяснимое воздействие этих жутких улиц меняло их всецело.