И мне нельзя было останавливаться — я вынужденно шёл и шёл... Смотрели Они — я свои глаза вернул в осточертевшую до уловимой оскомины брусчатку. Я знал, что тропа становилась уже, но всячески убеждал себя, что всему виной была неоднородность камней. Наивно и неказисто моё умозаключение, которое, признаться, являлось скорее попыткой собственного самоуспокоения, нежели выводом.
Спустя некоторое время перед нами возник продолговатый деревянный прилавок, за которым, чуть вдали, с очевидным усердием человекоподобный силуэт точил остриё разделочного ножа. Шарканье, резкий звон десятилетнего металла безжалостно долбили по перепонке, а похрипывающие вздохи грузного тела наводили парализующий на доли секунды испуг. И изгнание его было мне неподвластно.
Одолевая нагрянувшее смятение, я всё же приблизился к сгустку людей, образовавшемуся возле соединённых меж собой столов. Выглядывая из-за спин, я видел огромные руки существа, покрытые густым чёрным волосом, загибавшимся во всех направлениях. Толстые пальцы, прежде обрисовывая различные фигуры на розоватой коже, ковыряли глазницы выпотрошенной свиньи словно на потеху, сливалась кровь щедрым потоком в ржавое ведро, смеялись люди... Смеялись люди! Смеялись люди? Вокруг — кокетливый хохот дам и развесёлые присвистывания мужчин, взмывающие ввысь ладони. Поначалу тихое, а затем нарастающее аплодирование.
И вот он накручивает на рукоять ножа длинного полупрозрачного червя. Он вертит его, усмехаясь и оглядывая толпу своим мерзким серым глазом, тогда же сдавливая скользкие кишки измученного животного и довольствуясь экзальтационным вскриком люда. Только замерев на миг подле моего лица он слегка поморщился, но продолжил действо.
Сняв скрученного червя с рукояти, он поднёс его ко рту и облизнул своим бугристым синеватым языком. Затем, качнув непропорционально маленькой головой, мясоруб протянул склизкий комочек женщине. Прежде прикусив край сформированного желеобразного колечка прямо с волосатой конечности, она проглотила его, причмокивая и одобрительно кивая. Поблёскивающая нить слюны тянулась от фаланги существа до влажных губ дамы до тех пор, пока лёгкий порыв ветра, разносящий духоту, не разорвал её. Это было чудовище — я разглядел. Отдалённо напоминающее человека, с гротескными чертами, громоздкими конечностями и крохотной черепушкой с выпирающим глазом прямо посередине лицевой части... чудовище, которое в заключение своего перформанса начало циклично повторять одно: "Сисамнес! Сисамнес! Сисамнес!"
Голос его, будто бы пробираясь сквозь дюжины резонаторов, отражался со всех поверхностей. С течением минут он стал походить на дьявольский гипноз. И я знал: это его имя. Сисамнес. Си-сам-нес. Его присутствие обернулось единым — обесчеловечиванием и гадким надругательством над плотью.
Сисамнес указал вверх — прогибался навес под тяжестью неминуемого ужаса. Рассвирепело существо в одно мгновение. Пронзающий вой оглушил каждого... Раздробил Он прилавок одним ударом, и открылся новый путь в те же самые торговые ряды, где тропа, скашиваясь, узилась спешно, исчезая где-то в дальней тени.
Зловещее шипение обволакивало багровым туманом, в котором чудовище словно исчезало, распадаясь на мельчайшие тёмные частицы. И нужно было продолжать идти. И мне нельзя было останавливаться — я вынужденно шёл и шёл... Смотрели Они — я свои глаза вновь вернул в осточертевшую до уловимой оскомины брусчатку. Толпа галдела, я одновременно и был, и не был её частью.
Впереди влекло грозное ожидание в сумерках и тесноте. Духота утрамбовывалась в лёгких, а неугомонный шум толпы пробуравливал затылок. Прелый запах расползался по окрестностям, словно лоза по каменным стенам. Я уже не понимал всех речей ближайших спутников, но всё ещё верил в собственную трезвость ума. Казалось, лишь я не поддавался таинственному влиянию этого кошмара.
Отгоняя накатывающееся отчаяние, под щекой я неловким касанием нащупал поначалу еле выступающую шишку — укус насекомого, как мне тогда думалось. Кожа чуть ниже подбородка зудела и постепенно приобретала болезненный багрянец с почти что белыми проплешинами. Вскоре вся область до ключиц и вовсе пылала, тревожа меня с каждой секундой всё больше и больше.
Отчётливее слышался и звон металлических наконечников. Узилась дорога моя, узилась неизменно. Показали лица местные торговки — обличались уродства этого места. Многоглазые чудища таращились на нас, высовывая свои гнилые языки и истекая вязким зеленоватым секретом, лобзающим разлагающуюся плоть. Сисамнес в сравнении с ними являлся настоящим гигантом. Глаза их косили и периодически вылуплялись из глазниц с пульсирующими сетями сосудов. Ехидно морщились навьи, оголяя кривые клыки и с противным угаром бормоча непривычные людскому слуху созвучия. Направляли они нас к эпицентру площади. Там находилась огромная яма, по периметру которой расстилались нескончаемые кусты с сухими колючками. Метров десять в диаметре занимала эта безрадостная пропасть, откуда исходило умерщвляющее молчание с уже знакомым запахом гниющего мяса. Я не додумывал своего горького конца — внимал дыханию соседа и его монотонной молитве на иноземном языке. Обесчеловечен и развращён его разум.