Она уткнулась в пальто, уложив свои белеющие ладони на волосы, исполненные переменчивым огнём. Будто надёжно спрятавшись, Авре шептала свои мольбы о вожделенном избавлении. И в то же мгновение она негодовала: почему же в тридцатый день октября храм оказался ей заключением, а не спасением от злободневных мук.
И вот тогда чуждая рука призрачным движеньем прошлась по её голове. От неё исходило манящее тепло. На миг Авре усомнилась в своём здравомыслии, потому лишь попыталась вновь укрыться и от неё. Однако эта ласка ощущалась отчётливее, и Авре решилась поднять свой взор. Рядом находился он — фантом с печатью близкой к сожалению, фантом с томными, прикрытыми глазами и растворяющимися одеждами. Он будто бы парил, взывая деву предстать перед ним: величественным и словно превечным.
Поверив безусловности этого видения, Авре, устрашившись кошмарного гнева невиданного фантазма, встала пред ним и, оказавшись ниже в полторы головы, опустила взгляд вновь.
— Смотри на меня, — эхом зазвучал низкий голос фантома, пронизывая всю плоть и душу Авре. Он приковал взор девы к себе, и ей пришлось, устремившись подбородком кверху, наблюдать его беспристрастное лико. В нём по-прежнему были заметны ноты неподдельного, как ей тогда думалось, сожаления, однако заиграло в нём что-то ещё... Что-то схожее с порочной надменностью и гордостью. Стыла кровь в Авре, когда полупрозрачный фантом становился вполне явственным господином, когда звучно ступала его нога на церковные плиты. И когда туманности его очертаний предстали в красках. Напротив неё — черновласый господин с острыми скулами и тонким орлиным носом. Смотреть в глаза его было страшно: пугающе чистый аквамарин магически затягивал Авре. — Тебе дарован плач, но отчего отказываешься ты от дара, Аврелия? — властно расторгнул он витавшее церковное безмолвие.
Авре, скованная и безнадёжно потерянная, сжимала свои ладони, впиваясь ногтями в собственную плоть.
— Отвечай, Авре, — аквамарин глаз господина смеркался, словно вынуждая деву поведать обо всём.
— Не в силах, господин, — с прерывистой тревогой тихо высказала Аврелия, аккуратно разжимая свои кулаки.
— Я знаю о тебе и знаю про твои обиды, утраты и невзгоды. И знать мне велено о том, что ты сама себя связала, не позволив вырваться тем иглам, которые когда-то были безбожно вбиты в твоё сердце, — господин позволил отвести ей взгляд, слегка ослабив свои чары, — Авре, я в силах освободить тебя от твоих мук, но дашь ли ты согласие?
Аврелия, попятившись, в замок около груди сомкнула свои руки и беспокойно оглядела храм.
— Вы Демон? Дьявол? Сатана?
— Приверженица ли горьких заблуждений госпожа Авре? Во что Вы верите, Аврелия? — решительно на шаг приблизился господин, начертив на своём бледном, искусно сотканном лице подобие снисходительной улыбки.
— Я лишь надеюсь, господин. Сейчас же я уповаю на скорейшее исчезновение этого поистине жуткого сновидения, — присуще мягко, однако со стремлением к твёрдости проговорила Авре. Вновь отойти не удалось: таинственный образ господина околдовал её и не позволил сдвинуться с места.
— Надеяться на благополучный исход и при этом не иметь в представлениях образа чудотворца? — поинтересовался господин со смоляными волосами и выделяющимся аквамарином. И пусть в его голосе уже совершенно очевидно заиграла мелодия надменности и предвестничества.
Авре робко сдержала ответ на этот вопрос в себе, усмотрев на его лице насмехательство.
— Позволь мне исцелить тебя, стать образом Мессии. Терять — потерь не будет, уверяю. Дай мне согласие, Авре, — он колдовским порывом обратил Аврелию подле себя и, ухватив за тонкое запястье, его накрыл второй своей рукой, изломленной рельефом.
Аврелия, изобразив беззвучное смятение, уткнулась господину прямо в ледяную грудь. Она — невольница своих терзаний и заблуждений, которые и дальше не позволят ей уснуть. Тяжёлое, горячее дыхание её соприкасалось с могильной тишиной в груди таинственного колдуна. И, предполагая своё нагрянувшее в вечных печалях безумство и нахлынувшие опасения, не спешила она отпрянуть от его молчащей, вовсе не живой груди. А длань господина по-прежнему казалась тёплой. Надежда обратилась в досадное отчаяние.
— Ответьте, господин, на три моих вопроса... — прошептала дева и, выдержав волнующую паузу, в момент которой Авре металась и боролась с нерешительностью, зародившейся из чего-то страстно пылающего, продолжила:
— Ответьте мне, и я дарую Вам согласие, — Аврелия не поднимала глаз.