АГРАФЕНА
ИВАН
ПРОХОР
МАРЬЯ
НИКОЛАЙ
ПЁТР
ИВАН
МАВРА
МИРОН
ПЁТР
ВАСИЛИСА
ЛУКЕРЬЯ
ПЕЛАГЕЯ
ПАНТЕЛЕЙ
ИВАН
ЕФИМ
«Помянник? — подумал игумен и догадался: — Это ему подавали милостыню и говорили, кого помянуть, а он теперь записывает… Так и говорили по одному имени, чтобы он повторял…» Но вдруг пошло… — что такое? —
ТОПОР
НОВУЮ
ЕСТЬ
ДАВАЙ
У ТЕБЯ
У МЕНЯ
ШУТИТЬ
В РЫЛО
НА
СМОТРИШЬ
МЕНЯ
НАС
С БОГОМ
ТЕБЯ
В МОНАСТЫРЬ
НА КОЗЛЫ
Тут игумен что-то вспомнил и опять догадался: «Он пишет все слова, которые произнёс!» Игумен со страхом оглядел толщину уже исписанных листов. «Это за все годы молчания? С самого начала?..»
Странник ещё что-то написал и перевернул страницу. Игумен увидел, что это последний лист в книге: дальше шла доска, к которой на гвоздиках была привязана верёвка, скреплявшая листы…Приближаясь к низу, странник писал всё медленней и крупнее:
САДИСЬ
ХРИСТА
НЕТ
ВИДИШЬ
ПЕРЕКРЕСТИСЬ
ВООБРАЗИТЬ
ОТВЕТЬ
ОТВЕЧАЕТ
ВЫДУМАЛИ
МОЛИТЬСЯ
ВИДИШЬ
СИЛЫ
ОТЧАЯТЬСЯ
БОЮСЬ
НЕ БОЙСЯ
ДУМАЙ
БОЖЬЕ
ЕСТЬ
НЕТ
ДЛЯ ТЕБЯ
НЕ РАДИ
УМРЁМ
НИЧЕГО
ВСЁ РАВНО
Игумен как будто подался ещё вперёд, сколько мог, заглядывая… И вдруг одновременно помыслил и попросил:
— Можешь ты мне дать это прочесть? Всё это. С самого начала.
— Нет, — сказал странник, не оборачиваясь, и закрыл книгу.
Голод солнца
— А почему ж тогда он идеальный?
— Потому что он идеально вписывается в окружающие условия: овраги там, реки или пустыни…
— Но условия — конкретные?
— Да, конкретные, но они — любые.
— Значит, это идеальный конформизм? Не согласен! Напротив, я понимаю так, что он должен быть идеально независим от любых условий.
— В чём же ты полагаешь независимость? В том, чтобы это был точный квадрат и стены ориентированы по сторонам света? — Несерьёзно! Это зависимость ещё худшая, потому что ты искусственно выдумываешь условия, которым хочешь его подчинить… Вот расписание.
— Да, это была последняя… Слушай, не может быть. За нами ещё малоярославецкая должна —
— Значит, пройдёт мимо. Не волнуйся, у ревизоров всё чётко отработано.
— Пойдём-ка на ту сторону. Может, успеем вернуться до Апрелевки…
— Вряд ли…
— Так что ж, по-твоему, у него вообще нет стен?
— Вот именно что не вообще. Где-то нет, а где-то есть.
— Как? значит, стена не замкнута? обрывочные куски?
— Пожалуй, и обрывочные. А местами, может быть, и замыкают какие-то части пространства.
— Какие части? Я не понимаю: где же идея? Квадрат — это идея… Я всё-таки не совсем болван, и я, конечно, знаю, что квадрат — не единственная идея. Квадрат сказан для примера: что какая-нибудь чистая идея должна быть воплощена: квадрат, круг или что-то более сложное, но не менее красивое.
— А почему идея должна облекаться в форму?
— Ну, как — почему? Тогда вообще нет речи о форме, если она не связана с идеей.
— Неправда. Только ту форму и можно признать идеальной, у которой связь с идеей — нулевая. Тогда она как бы незаметна, не создаёт трения. И в ней тогда может помещаться и свободно жить любая идея.
— Как жить? бесплотно? бесформенно?
— Скажи, пожалуйста, а как ты представляешь себе Бога? в какой форме?
— Ноль сорок шесть… Была или нет?
— Была, видимо.
— Подождём. Ничего не остаётся. Они здесь часто задерживаются.
— Или вообще не ходят.
— Бога? Тут и вопросов нет. В форме человека. Христос.
— Это было давно и очень недолго. После Воскресения нельзя говорить о человеческой форме, потому что в Иисуса Бог воплотился именно затем, чтобы эту косную форму расплавить в нулевую: растворить её в Боге… Вот точно так же действует и город: он гладко, без трения, ложится в любой ландшафт, а после озаряет его изнутри Солнцем… «Конформизм — нонконформизм» вообще непродуктивная оппозиция в данном случае.