— Ну, вышли, — сказал я. — Иди тепель поищи Лёшу.
Я думал схитрить, но он не поверил мне и никуда не пошёл. Только ходил недалеко вдоль дороги и назад.
— Я ведь знаю, что тебя делжит в силе, — сказал я. — Думаешь: мне станет худо и я начну исповедоваться. Это одно тебя и воодушевляет, а то б ты уже сключился, точно?
Он остановился возле меня в испуге:
— Что вы выдумываете? Зачем?
— Затем, что видишь, как неожиданно холошо получилось. У тебя не могло быть длугого шанса: ведь ты не священник. Как бы ты спас мою душу?
Он молчал, и я не видел его — от боли, от темноты и от ветра. Меня очень интересовало, что это за знак на столбе, возле которого я сидел боком: я думал, этот знак мне что-нибудь подскажет. Но мне совсем не хотелось его просить посмотреть. Надо было самому как-то взглянуть, чтобы он не заметил.
— Вон идёт Лёша.
На другой стороне вдоль забора двигалось что-то тёмное, различить было нельзя. Он тоже заметил и крикнул громко: «Лёша!» Тёмное пятно не отозвалось, а медленно передвигалось в летящем снегу — или стояло — не понять было… Потом исчезло: на дороге показались фары, и всё по сторонам заглохло в темноте.
Он выскочил на середину, размахивая руками. Машина остановилась перед ним. Послышалась неразборчивая буркотня, потом шофёр вылез.
— Помоги подвезти… Его ударило поездом. Помоги!
— Как это «поездом»?.. Вы откуда??
— Со станции пришли. Помоги!
Подошли ко мне. Шофёр осторожно наклонился, вглядываясь с недоверием и страхом:
— Пацан, что ли?
— Нет, я взлослый. Это у меня такой лост, видишь? Почти каллик… А ты в Налу едешь?
— Куда? Я в Солнцево еду.
— В Солнцево? Вези! Я там лаботал. Очень давно. НПО «Взлёт» знаешь?
— Ну. Длинный такой, серый забор?
— Селый многоугольный забол. А за ним аэлодлом и всякие там секлетные дела…
Стали меня поднимать.
— Ну вы даёте, — бормотал шофёр, — а мне после с милицией мотаться… В скорую надо…
— Не бойся, я не умлу. Здесь близко.
Затащили на заднее сиденье и захлопнули дверь. — «Осторожней, кровью не заляпайте». —
Поехали. Меня сразу стало мутить, пустота внутри поплыла, и боль ещё раздулась, а уж я думал, что больше некуда. Он сидел рядом.
— Слушай, — сказал я. — Если я опять потеляю сознание… Я скажу адлес моего длуга… Женя зовут. Там, в Солнцеве. Мы вместе лаботали. А потом очень долго не виделись… Я пелед ним виноват: он в палтию вступил, стал меня стесняться. Я и сам плохо о нём думал: плезлительно, — когда ещё сам был голдый… А чего плезилать? У всякого свой путь, точно?.. Ведь он пелешёл на плеподавательскую лаботу, а там это обязательное условие… А плеподаватель он — навелняка лучший, чем многие длугие… Видишь: это очень кстати получилось, что к нему… А адлес —…сейчас… ты запомни…
Я зажмурился и ещё напрягся, как мог, посреди боли… И не вспомнил. Всё съело.
Пуп мира
Пьяные то и дело срывали стоп-кран. Ходили по вагонам, ругались в тамбурах. От Домодедова долго не могли отъехать. Поезд дёргался и останавливался, машинист что-то неразборчиво кричал в динамик, с кем-то переговаривался. Потом вроде поехали, но опять встали. Мой сосед второй раз пошёл в тамбур разбираться с несколькими сцепившимися там. Вернулся.
— Ты поп? — спросил меня.
— Нет.
— Дай рублишко.
Я засмеялся:
— А если поп, тогда сколько?
— Тогда? Ну… червонец… Попы обычно богатые…
— Это обычно. А вообще есть разные.
Он удивлённо на меня взглянул:
— Точно. Разные есть.
— А может, я богаче любого попа?
— Ну, этого я знать не могу, — сказал он, — а вот то, что ты из этих, — это видно. И с иностранными гражданами дружишь, как говорится… Ну, ты меня понял…
— Нет.
— Очень плохо, если нет. Придётся тебе объяснить… Вот если рублишко дашь, я тебе скажу такую одну военную тайну, которую ты любому иностранцу (если он, конечно, не дурак, ты понял?) — продашь за миллион долларов, а может, и больше, если не будешь дураком. Ну, дашь?
— На вино?
— На свечку Богу!