«Нет, это пока — лишь красивые слова, искусственно напряжённые. Но я сяду. Я уже сейчас устраиваюсь на твоих чреслах, потому что я авансом готова тебе дать бытие». —
И она, ящерица, быстро взбежала на него, — и в этот момент Хан Со вздрогнул и проснулся, — верней, не сам учитель, а его (безымянный) ученик.
И вот тут-то, как он утверждает, он и испытал настоящее бытие — внезапно яркое — и долгое-долгое — до вечности…
Верится — не очень. С трудом. Подозреваю, что сам Дима Григорьев фальсифицировал эту запись, размазав, как говорится, романтические фаустовы слёзы по своей европейской застеклённой физиономии.
Чем-то это всё меня раздражает, а чем — непонятно…
Вряд ли буддисты — такие. Насколько я понимаю, у них вообще нет этого понятия — «бытие». Это вполне европейское заклинание, которое почему-то столь назойливо звучит в этой восточной сказке.
А впрочем, нам-то что? И что нам эта блестящая ящерица, мелькающая как молния? — Мы с Киясовым сидим, листаем этот дневник, разговариваем. Время от времени выпиваем. Сны нам снятся намного более интересные, отчётливые. Старец Хан Со? — Думаю, что всё, что он мог бы нам сказать, ничего существенного нам не прибавило бы. «А ты помнишь мой рассказ «Велосипед»?» — говорю я Киясову. «Помню. Это про римского легионера?» — «Да». — «Он странный какой-то…» — «Так это и есть сон от начала до конца». — «Правда? И ты сам его видел?» — «Сам. Я несколько раз в жизни описывал сны. Этот — один из наиболее ярких… Но я не представляю, откуда он мог взяться! Это представить невозможно. По-видимому, от «неба»…»
Смерть Раймунда-Альбигойца
Когда умирал Раймунд VI Тулузский — великий еретик и покровитель еретиков, — он в этот день дважды молился в церкви Дорады.
Аббат из Сен-Сернена пришёл дать ему последнее напутствие, но Раймунд уже лишился языка.
Некий монах-госпитальер, случившийся рядом, успел снять свой плащ с крестом и набросить на умирающего — это давало госпитальерам право похоронить его на своём кладбище.
Аббат заспорил и хотел сдёрнуть плащ, но монах вцепился с другого конца и не отдавал. На крик аббата сбежался народ, и над телом Раймунда началась потасовка. Никто не заметил, в какой момент он испустил дух…
Госпитальера в конце концов прогнали, но похоронить Раймунда в аббатстве всё равно не смогли, потому что Католическая церковь вообще запретила предавать его земле. Тело графа осталось непогребённым, и ещё в конце XVII века в подвале аббатства можно было видеть его череп — он демонстрировался как историческая достопримечательность…
А между тем Раймунд ведь не был уличён в ереси — ни разу, никем. Его обвиняли даже в убийстве папского легата, — несколько раз назначали суд над ним, но по каким-то политическим причинам откладывали, хотя Раймунд сам настойчиво добивался суда, уверяя всех, что сумеет оправдаться.
Ему приходилось быть хитрым. Хищники одолевали его со всех сторон. Более всех давили норманны, приходившие с севера с крестовыми походами. Их возглавлял герцог Монфор — безупречный, суровый католик и незаурядный полководец.
В течение двадцати лет крестовый поход против катаров проповедовался по всей Франции, и все бродячие подонки с удовольствием шли, чтобы пограбить и поубивать, а заодно получить и отпущение грехов. Монфору же и его потомкам Папа Иннокентий III за искоренение ереси обещал отдать все владения Раймунда, отлучённого от Церкви.
Однако Раймунд был счастлив в своих подданных — гражданах Тулузы, Нарбонна, Авиньона и Марселя. Они, по-видимому, любили его беззаветно и ради него готовы были нарушать все клятвы, данные во время перемирий с крестоносцами. Раймунда спасало ещё и то, что «срок контракта» у этих бродяг (то есть срок, за который они получали индульгенцию) был всего два месяца, а затем они разбегались, каждый раз оставляя Монфора в затруднительном положении, без войска — пока не подойдут вновь сколоченные шайки «энтузиастов веры».
У меня нет сомнений, что Раймунд был еретиком. Но тогда почему же он отрекался и клялся в верности Папе? Ведь у катаров не принято было отрекаться. Напротив, они сами радостно вбегали в костры, разложенные для них… Очевидно, Раймунд полагал, что его тяжёлая миссия — защита народа — решительно перетягивает грех лукавства и отречения на весах Божьего суда…
Впрочем, история с его смертью довольно тёмная. Возможно даже, его удалось похоронить, но потом вскоре останки были вырыты с тем, чтобы осудить их (то есть его) посмертно. —