Разберёмся, – булькнула бесформенная масса и обратилась к «богомолу», – прошу вас, представитель биоструктур космоса, зачитайте выдержки из писем подсудимого. Начнём с тех частей, где он, на его же взгляд, приводит аргументы, которые оправдывают его действия или хотя бы как-то объясняют совершённую жестокость.
«Богомол» зачитал первую выдержку из моего письма:
«Я вышел из космического корабля в третью секунду среднего времени по межгалактическому относительному исчислению и тут же встретил несколько существ, которые показались мне привлекательными: их покровы не содержали ни слизи, ни ороговевших слоёв. Отмечу, что не я первый проявил дружелюбие, я лишь ответил на их стиль приветствия – обнимашки, как того требует космический этикет. Они были настолько мягки на ощупь, насколько мне позволила природа ощущать своими грубыми рецепторами их трепетную бархатную нежность – по-другому я не могу описать внешние покровы тех существ. Мы, конечно, разговорились. И вскоре я пригласил их к себе на лайнер. В отсеке с запасами был полный порядок – море всякой всячины с других планет и возможно новым знакомым что-нибудь пришлось бы по вкусу. Во всяком случае, они заинтересовались, отчего, по их мнению, я заслужил троекратные обнимашки. Вот, помню, точно до мурашек тогда пробрало!
Внутри лайнера они понравились мне ещё больше, так как буквально по нескольким предложениям поняли структуру моего языка, и я впервые за много световых лет смог насладиться родной речью. Их ошибки были забавными, я смеялся, а они, веселясь в ответ, что-то потребляли из отсека. Я залез в личный запас и открыл бутылку шампанского. Они испугались звука вылетевшей пробки, но напиток им понравился. Сообща быстро выпили четыре бутылки. Должен заметить, нам вполне хватило, тем более, что эти существа довольно маленькие, сантиметров двадцать в диаметре, без чётко выраженных ног, рук и головы. Но с крайне милыми мордашками и настолько приятными на ощупь, что я не мог отделаться от чувства душевного единения, в том числе и из-за бесконечных обнимашек. Существа так самозабвенно тыкались своими влажными чуть прохладными носиками в моё отвыкшее от ласк тело, что я впервые за годы странствий позабыл, что я – человек, а значит, – вселенский изгой. Хотя бы из вежливости, но я должен был вернуть им всю теплоту общения, подаренную мне. Такого милого обращения, поверьте, я даже на Земле не встречал».
– Довольно! – булькнула бесформенность, растянувшись на пару галактик; монитор только и успевал отображать творимые метаморфозы, – мы проанализировали вашу жидкость, которой, – тут опять послышался скрип чипа памяти, – человеки завершают процесс размножения.
– Люди, – поправил я Судью, – не «человеки», а люди!
– Возможен ли следственный эксперимент? – поинтересовалась бесформенность, не обращая внимания на мою поправку и косясь на «богомола»; тот недовольно посвистывал.
– На эксперимент с вами? – моему возмущению не было предела.
– Протестую! – чуть ли не ультразвуком поддержал меня «богомол». – Их сперма прожигает большинство биоструктур Вселенной, словно явление сверхновой поражает космическое пространство.
– Я не убивал! – в это верить не хотелось, ведь те обнимашки были взаимны, я точно видел их радость; от услышанного обвинения впал в меланхолию и философски изрёк. – Любовь часто приносит страдания.
– Попрошу на заседании суда обойтись без употребления терминов, не входящих в межкосмический разговорный язык, – бесформенность тонула сама в себе.
– Оттого вы и злые, что любви не знаете! – отрезал я.
– Сейчас он начнёт цитировать, так называемых, писателей. Прошу, запретить заключённому вступать в диалог, – пищал «богомол».
– Поддерживаю, – согласилась бесформенность, – прошу вас, людь, только отвечать на вопросы.
– Человек, – опять поправил я.
– Видите, революционер! – не унимался «богомол».
В бесформенной массе снова скрипнул чип памяти, и из неё сухо донеслось:
– У вас в анкете написано, что вы гуманоидист.
– Протестую, ваша честь, – опять вмешался писк «богомола», – его часто ловили за чтением запрещённой литературы. Он придерживается гуманизма – крайне-левого экстремистского направления в гуманоидизме. А чтение Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова и тем более того самого Пушкина, – после последней фамилии «богомол» многозначительно, с затянувшейся паузой посмотрел на Судью, – ... только подтверждает его взгляды: человек превыше всего – вот их бунтарский девиз! – тут «богомол», видимо, устал произносить чуждые ему звукоформы и запищал ещё свирепее. – Таким не место в открытом космосе! Долой! Мы не потерпим революций!