«Неужели, Руперт прав? Но должно же быть что-то, что если не спасёт, то хотя бы облегчит пациенту переход в мир иной? Должно! И есть».
Есть, пожалуй, один способ. Очень старый, можно сказать, вечный. Запретный для большинства волшебников.
Осторожно, как пушинку, чуть повернуть голову Северуса на подушке, стараясь не потревожить ужасной раны на шее. Если он ещё может видеть — пусть видит её, Мэри. Положить свою руку к нему на одеяло открытой ладонью вверх. И, бережно приподняв его правую руку, накрыть его холодной узкой ладонью свою…
Несмотря на строжайший запрет, предписывающий не допускать длительного тактильного контакта с умирающим, не являющимся близким родственником или наставником в магических искусствах.
* * *
03.10.1979. Академия Колдомедицины
…Лекция по паллиативной помощи. Седовласый профессор Крамер, одетый в длинную темно-синюю мантию, шаркающей походкой выходит из-за кафедры. Потерев переносицу, обращается к нам, студентам, не как преподаватель, а как старший друг, который делится собственным жизненным и врачебным опытом:
— Запомните, колдомедицина — это не только наука врачевания. Её высший уровень — это ещё и искусство безболезненной смерти. В практике каждого из вас будут пациенты, которых вы не сумеете спасти. К сожалению, это так. И чем раньше вы свыкнетесь с этой мыслью, тем лучше. Но вы будете обязаны сделать всё возможное, чтобы облегчить таким больным последние минуты их жизни. Это и называется паллиативной помощью.
Руперт Остин, мой сокурсник, тянет руку.
— Можно вопрос, профессор?
— Разумеется, молодой человек.
— Что такое проклятие последнего прикосновения? Оно действительно существует или это выдумка?
Профессор кивает.
— Это не проклятие в чистом виде, но это и не выдумка, как может показаться несведущим. Правильнее всего будет сказать, что это малоизученный магический феномен.
Крамер окидывает взглядом притихшую аудиторию и спрашивает:
— Скажите, кто из вас слышал поговорку: «Не хватай волка за хвост, а умирающего — за руки»?
В аудитории поднимается с десяток рук, и он удовлетворённо кивает.
— То, о чём вы спрашиваете, Руперт, происходит только в тех случаях, когда тактильный контакт поддерживает человек, с которым умирающего не связывают родственные узы, обязательства учителя по отношению к ученику или… да-да, вы верно угадали… близкие узы дружбы или любви. В редчайших случаях — чувство вины умирающего по отношению к тому, кто находится с ним рядом в последние минуты.
— Но что произойдёт, если… это сделает человек посторонний? — Остин в своей излюбленной манере стремится дойти до самой сути проблемы.
— Посторонний… — Крамер непонятно хмыкает и качает головой, словно его удивляет недальновидность лучшего ученика, и он ему вот-вот скажет: «Ну что же вы, батенька, ерунду-то городите? Посторонние не проводят время у постели уходящего в небытие человека».
Однако ничего подобного он не говорит, а спустя несколько мгновений выныривает из своих мыслей и обстоятельно отвечает:
— А вот это как раз самое интересное. Когда волшебник покидает этот мир, внутри него исступлённо мечется магия. Она заперта в физическом теле, как в ловушке, не находит выхода и потому воспринимает любое вторжение извне в стремительно слабеющее энергетическое поле хозяина как объявление войны. И тогда она обрушивает на чужака всё самое тёмное и страшное — последствия проклятий, порчи, пороков, боль пережитых трагедий. Магия возлагает вину за ускользающую жизнь на мнимого врага и жестоко его наказывает.
Я тоже тяну руку.
— Насколько это опасно, профессор?
— Последствия невозможно предугадать. В лёгких случаях человек может отделаться состоянием, как после крепкого Ступефая. А в тяжёлых — впитать в себя чужие проклятия или даже умереть.
— Умереть?!
— Да, — подтверждает профессор. — Даже умереть. По крайне мере, такие случаи известны в медицинской практике. Жертвами проклятия последнего прикосновения чаще становятся женщины, и это неоспоримый факт. В каждом случае причиной смерти является внезапная остановка сердца.
В аудитории устанавливается мёртвая тишина, которую снова нарушает въедливый, дотошный Руперт Остин:
— Но почему именно женщины?
— Если вы не сочтёте за труд немного подумать, то сами сможете дать ответ на этот вопрос.
— Вы имеете в виду более слабый, чем у мужчины, организм?
— Нет. Всё гораздо проще. Физическая сила здесь ни при чём. Да и спорный это тезис… Но женщины более подвержены эмоциям. В момент последнего контакта с умирающим уничтожаются все ментальные и ауральные барьеры. Энергетические структуры двух волшебников — того, кто покидает этот мир и того, кто в нем остаётся, — сливаются в одно целое. Полное взаимопроникновение. Это как… — Крамер щёлкает пальцами, подбирая подходящее сравнение для иллюстрации своих слов, — как… сообщающиеся сосуды. И тогда в здорового человека проникает разрушительная энергия смерти. Ущерб, который потерпит принимающая сторона, прямо пропорционален длительности прикосновения. Но при этом здоровый человек делится своей драгоценной жизненной силой, забирает себе часть боли. И тем облегчает предсмертные муки умирающего. Вот такой парадокс, молодые люди…
Он разворачивается и идёт обратно к кафедре. Я сижу за первой партой и слышу его негромкое рассерженное восклицание: «Посторонний, дракклово семя!»
* * *
05.07.1969. Элишадер
…Аромат травы перемешивается со свежим запахом моря: неуловимым, солёным, беспокойным, заполняющим всё пространство вокруг — от нагретой солнцем земли до высокого, обнимающего меня неба, которое становится ближе каждый раз, как только качели, на которых я сижу, взлетают вверх.
Мне почти десять лет. Я уже чувствую в себе присутствие магии, но не знаю, что это именно она — мне никто не объяснил, что это такое, а сравнивать мне не с чем. Поэтому я уверена, что все мои сверстники тоже испытывают нечто подобное.
Пока это только живущее во мне тёплое облачко, которое я лёгким усилием воли могу перемещать по всему телу. Оно чутко улавливает любое настроение, заодно со мной во всех шалостях. Когда очень весело, меня с ног до головы будто наполняет гелием, и тогда кажется, что я вот-вот взлечу, как купленный на ярмарке шарик, оборву нить земного притяжения и понесусь ввысь.
Меня всюду сопровождает невидимый друг. Если я брожу по окрестностям, он помогает мне ловко взбираться на вершины холмов. Подхватывает на руки и подбрасывает в воздух, когда я начинаю прыгать и хлопать в ладоши, радуясь тому, что отсюда видна, как на ладони, вся деревня Элишадер. А вон там — старый, стоящий в стороне от других зданий, большой дом, где живут родители моей мамы.
А ещё я обожаю бабочек. Могу подолгу наблюдать за ними, любоваться тем, как тонко и изящно они устроены. Я никогда не бегаю за ними с сачком, как другие дети. И уж тем более презираю и осуждаю стремление некоторых взрослых пришпиливать беззащитных насекомых к картонкам и помещать их под стекло, сопровождая похороны очередного высохшего тельца надписью на латыни.
То, что живёт внутри, очень доброе и разделяет мою страсть, делая так, что бабочки совсем меня не боятся. Достаточно поднести палец к цветку, который облюбовала одна из них, как спустя несколько секунд летунья перебирается на него, смешно и щекотно касаясь кожи своими лапками. Она даёт возможность её рассмотреть и то сводит, то разворачивает невесомые крылья, чтобы я могла вдоволь насладиться нанесённым на них изысканным узором.
В моём представлении бабочка — самое таинственное существо. Для разума десятилетней, столь склонной к фантазированию девочки непостижим процесс превращения безобразной гусеницы, способной только ползать и без устали грызть листья, в удивительное создание, получающее способность летать. Более всего это похоже на волшебство из сказок: в зачарованном тёмном котле кокона, как в зелье колдуньи, растворяется уродство и рождается ошеломительная красота.
…Снаружи это простая чашка бирюзового цвета, ручка и основание которой блестят в утренних лучах золотой краской. Я бы и не обратила на неё внимания, если бы не рисунок бабочки внутри — я видела его мельком, когда мама во время уборки переставляла на полках буфета посуду.