— Возьми. Только не отказывайся, пожалуйста, возьми!..
И по навалившемуся вмиг томящему опустошению почувствовала: дар принят.
Его бесчувственные и ледяные ещё мгновение назад пальцы, как будто стали чуточку теплее. На запястье проступила через прозрачную кожу синяя жилка и задрожала серебристым шариком проснувшегося пульса.
На секунду ей показалось: сейчас он очнётся. Если бы только!.. А вдруг тогда в застывшем, отрешённом взгляде снова вспыхнет колючая, безотчётная детская злость? Рука отдёрнется, разрывая зыбкую связь. И хриплое дыхание вытолкнет с мучительным стоном прямо в её низко склонившееся над больничной подушкой лицо:
— Пошла прочь, дура гриффиндорская!!!
«Даже если так. Пусть так, Северус, пусть… Я давно простила мальчика, не умевшего быть слабым и не желавшего им даже казаться. Главное, ты живи».
Она ждала этой вспышки гнева, как самой большой радости этого мира. Но ничего не случилось. Только тот же хриплый вдох, словно на счёт «раз-два», мучительная пауза на грани вечности — и протяжный, стонущий выдох на «раз-два-три-четыре». Тот же лихорадочный, слабого наполнения пульс на посеревшем виске, под влажной, слипшейся от пота чёрной прядью. Те же черно-синие тени вокруг остановившихся полуприкрытых глаз, где ещё живут почти неразличимые — тёмное на тёмном — расширенные, увидевшие дорогу за грань зрачки…
Конечно… Она же просила, чтобы встретились. Вот он не и отвергает. Но и не принимает тоже.
«Ну, почему, почему я не могу ничего сделать?! По всем законам старого запретного обряда я должна была принять на себя хотя бы часть твоей боли, чтобы она отступила, отпустила измученное сознание, перестала парализовывать твою огромную волю, неизменную, гордую, стабильную как базальтовые скалы над водопадом Килт-Рок. И ты сам смог бы, наверное, выбирать: шагнуть ли с миром в неведомое или остаться здесь. Со мной… Почему я не чувствую твоей боли, не разделяю твоих видений, почему, Северус?..»
Она решилась:
— Прости, Северус, я должна снова это сделать.
Эта попытка, несомненно, будет стоить ей очень многого. И так за руку взяла, наплевав на все предостережения учёных мудрецов и великих колдомедиков о «проклятии последнего вздоха». Но нельзя же теперь врачу покинуть «особого пациента» на его страшной одинокой дороге!
Она склонилась ещё ниже и поймала взглядом его застывший взгляд. Не отпуская правой рукой его руки, осторожно взяла палочку в левую. Коснулась кончиком влажного виска с лихорадочно бьющейся артерией. И тихо шепнула:
— Легилименс!..
Этике колдомедицины не противоречит проникновение в разум бессознательного пациента, если информация, которую можно добыть этим все-таки очень жестоким способом, сумеет облегчить его состояние.
…Белый меловой утёс над огромным заштилевшим морем. Крохотный остров на горизонте с грязно-белой чёрточкой старинного створового маяка. С лазоревой высоты надраенным латунным блином сияет безучастное солнце. Знойный воздух упруг и неподвижен, как перед всеочищающей летней грозой. Ни ветра, ни чаек, ни одинокого паруса рыбачьего баркаса на тяжёлой, как столешница из бирюзы, мёртвой воде… Никого и ничего. Тепло, спокойно и… пусто.
Такие полуденные пейзажи летом можно увидеть по всему Миддленду. В каждом рыбачьем городке, что десятками разбросаны по белому побережью Метрополии. Из-за этих бледных столпов известняка древние поэты и прозвали Англию Альбионом.
Но почему, взирая на этот банальный, до краёв заполнивший мысли умирающего плоский образ, Мэри чувствует звенящую в летнем воздухе тонкую, почти неуловимую нотку обмана?..
Галлюцинация? Ложное воспоминание? Сознание, отравленное оглушительной дозой яда и зелий, полученных за последние сутки, формирует мыслеобразы вне зависимости от воли своего несчастного хозяина? Вряд ли. Галлюцинации обыкновенно сменяют друг друга, как кадры киноплёнки во время ускоренной перемотки. Они ярки, назойливы, стремительны и сумбурны. А здесь все слишком стабильно. Словно уже мертво.
Слишком прост, слишком реален, слишком повседневен этот пустой, ничем не примечательный штиль. Слишком тщательно выписан. Фотографичен. И слишком неподвижен. Как дипломная картинка студента маггловской школы изобразительных искусств, нарисованная с популярной фотооткрытки…
…А ведь, пожалуй, начинающий или, напротив, чересчур самоуверенный легилимент, проникая в чужой разум и наблюдая этот скучный летний полдень над спокойным, тяжко зеленеющим холодным морем, дальше просто не пробьётся. Ну, вспоминает человек в тяжёлый час милую сердцу малую родину, вот и затмило это несчастное море все прочие мыслеобразы и картины... Естественное дело — в определённых случаях.
«Мерлин всемогущий!.. Зачем?! Для чего? Тратить последние душевные силы на поддержание этого, в сущности, глупого, никчёмного окклюментального барьера, прячась от меня в тени фальшивой меловой скалы… Закрываясь от той, кто может тебе помочь… Ты и одной ногой на том свете хочешь остаться собой Северус? Да вот только ты ли это на самом деле?.. Забитый отверженный мальчик из нищего фабричного квартала Коукворта давно повзрослел и непростой своей жизнью заслужил то, что я хочу сейчас сделать.
А что я хочу? Только помочь. Только взять твою боль. Я осведомлена о всех последствиях, и, в конце концов, это, наверное, мой долг… Да, не мать, не сестра, не супруга и не ученица. Но — колдомедик и, говорят, неплохой профессионал. И ты принял это моё желание, не оттолкнул, не разрушил хрупкого сгустка моей жизненной силы в своей ладони. Значит, помощь моя тебе все-таки нужна. И что же ты — теперь?»
Она опускает палочку в карман. Не разрывая визуального контакта, осторожно касается горячими пальцами его виска.
— А если бы на моем месте была Лили, ты доверился бы ей?
Стеклянный небосвод над застывшим в штилевой истоме морем беззвучно трескается. Расплавленное солнце ртутной каплей стекает в море. Изломанные молнии раскалывают горизонт, и сквозь змеистые щели в исказившееся пространство врывается шелестящий, слабый голос, как вздох долгожданного ветра:
— Нет…
Внезапное осознание правды обрушивается на неё беспощадно, всесокрушающе, оглушительно. Использовав подаренную энергию для того, чтобы вырастить в сознании этот слишком элементарный для мастера бастион окклюменции — всё, на что сил хватило — её «особый пациент» всего лишь пытается защитить оставшуюся с ним в последний час целительницу от «проклятия последнего прикосновения».
…Ложный мыслеобраз разрушался, крошился, облетал невесомыми хлопьями пепла, как сожжённая картонная декорация. Но за осыпающейся стеной была пустота. Наспех выстроенный окклюментальный блок, которым Северус отгородился от чужого проникновения в свои воспоминания, и не думал исчезать. Вместо летнего полдня — облако пустого, серого, непроницаемого тумана. Без конкретных деталей. Не более — но и не менее…
И Мэри не могла сквозь него прорваться.
«Ты хочешь, чтобы я поверила, будто тебя уже нет?»
Но сам факт этой внезапной смены мыслеобразов неопровержимо свидетельствовал о том, что разум умирающего был сейчас невероятно силён. Он жил вопреки всему, боролся, пытался подчинить себе внешние обстоятельства. А это означало, что Северус всё ещё был в сознании, понимал и ощущал происходящее с ним, хотя внешне уже ничто на это не указывало.
Весь её прежний целительский опыт буквально кричал о том, что такого не может быть. В агонии нет ни логики, ни чувств… Переступающий границу миров не способен столь ясно и чисто творить, используя магию, создавать мыслеобразы и отвечать ими на её вопросы. Гиповолемия, шок, интоксикация — уже одного из этих трёх факторов должно было хватить, чтобы любое осознанное движение разума и души прочно оцепенело. Никто из живых у последней черты не стал бы расходовать скудные ресурсы угасающей жизни на окклюменцию. Для неё и здоровому-то волшебнику нужно приложить немалые усилия и умения!