«Зачем, Северус? Зачем это запредельное напряжение последних сил — отчаянное, бессмысленное и бесполезное?»
То, что она видела и ощущала, держа его остывающую руку в своей, кричало об одном. Он ещё здесь. И — мыслит, чувствует, защищается. Такую сверхъестественную живучесть разума можно было объяснить только одним фактором: феноменом последнего прикосновения. Внутри образовавшегося в ходе запретного ритуала энергетического поля, которое приняло в себя, столкнуло и сплавило ауры их обоих, творились невероятные, объективно невозможные вещи.
Магия текла через руку.
Её пальцы, обнявшие ладонь Северуса, были уже не просто горячими, а болели, как от ожога. Но она принимала эту боль как неизбежность и не разрывала образовавшейся связи. Она полностью отпустила себя, подчинившись своей интуиции. Чувствовала, как от её груди сначала поднимается к плечу, а потом спускается вниз по руке волна энергии, от которой кололо запястье и немела ладонь.
Тело и разум действовали заодно, жаждали помочь, подарить ещё несколько минут покоя. Но только встречного течения больше не было. Северус не хотел пропустить её поток и ещё раз принять дар жизненной силы. Выставленная им защита надёжно сдерживала натиск и действовала не только на ментальном, но и на физическом уровне, не позволяя испепеляющему магическому потоку вырваться из погибающего тела.
Она поняла, что не сможет пробиться на помощь к Северусу, если только он сам, по доброй воле, не снимет этот глухой, холодный запрет. Её «особый пациент» выстроил свои ментальные заслоны в надежде не только защитить целительницу от возможных последствий опасного для её жизни предсмертного магического контакта. Слишком гордый, он всегда принимал содействие за жалость — унижающую, растаптывающую достоинство. И теперь явно надеялся уйти в полном одиночестве — точно так же, как и жил.
«Неприкаянный, не приемлющий сострадания, отрешённый и закрытый от всех… И умирать — даже в муках — тебе не страшно. Ты думаешь, что уже всё сделал на этом свете, что написано тебе на роду. Ты считаешь себя никому больше здесь не нужным… Но есть я. И ты мне нужен! Так почему ты снова пытаешься всё решить за меня? Зачем раз за разом отвергаешь попытки до тебя дотянуться?
Всю мою жизнь я пыталась представить, что было бы с нами, если бы тогда, в юности, ты не оттолкнул влюблённую в тебя наивную девочку? Я не претендовала на место твоей Лили даже в самых смелых мечтах, но хотела быть рядом — другом, который в тяжёлую минуту сумеет помочь и поддержать...
Этой девочке нужно было повзрослеть, осознать полное крушение своих надежд и смириться с собственным поражением, чтобы на время одержать верх над чувствами — глупыми, иррациональными, безжалостными. Вот только после борьбы с собой сил на забвение у неё уже не осталось…
Быть рядом. Наверное, я просила и прошу слишком многого… Нет более обманчивых надежд, чем те, что владеют любящим человеком. Чем нереальнее созданные картины, тем они слаще, и тем сокрушительнее падение. Ты ведь тоже это знаешь, верно?.. Но, пожалуйста, позволь мне хотя бы сейчас быть рядом с тобой! Не к сердцу твоему взываю, а к разуму! Ответь, как мне жить дальше, если даже на пороге смерти ты вновь не оставляешь мне шанса стать ближе к тебе — хотя бы на короткий миг?..
Ты так ничего и не понял, Северус! Я прошу тебя — единственный раз в жизни! — довериться мне. Ты не рискнул сделать заложницей своей правды Лили, которую любил и берёг. Но зачем ты церемонишься со мной? Ведь я для тебя никто, всего лишь полустёршееся лицо — одно из многих — на старой школьной колдографии. И меня не отравит яд, который содержится в твоих воспоминаниях и не даёт тебе спокойно уйти».
Она закрыла глаза и сосредоточилась, вызывая в памяти картины собственного прошлого, мысленно снимая запреты с самых неприглядных из них. И если разум Северуса всё ещё жив, способен впитать в себя и осмыслить чужую правду, пусть он увидит её такой, какая она есть на самом деле. Не безвинной жертвой, какой он мог её себе вообразить и взрастить на этом основании комплекс вины перед ней, а женщиной, которая и сама была способна умышленно причинять боль и слишком часто своими лучшими побуждениями мостила дорогу в персональный ад, затрагивая по пути хороших и ни в чём не повинных людей…
«Если можешь — смотри! Хотя я знаю, можешь. Мысль жива, если ещё способна защищаться».
* * *
26.12.1980. Академия Колдомедицины
— Мэри, можно тебя? — рядом вырастает Руперт Остин.
Взлохмаченный, он одет в потёртые джинсы и свитер с нелепым вязаным оленем на нём. На лукавом лице — трёхдневная щетина. Он не пропускает ни одной студенческой пирушки, не прочь приволокнуться за хорошенькой девушкой, выпить в компании друзей, но при этом непостижимым образом успевает совмещать развлечения с учёбой, оставаясь лучшим на нашем курсе. Его мечта — стать реаниматологом в больнице Святого Мунго, самом старом и известном лечебном учреждении магического мира.
— Да, Руперт?
Я откладываю книгу и поднимаюсь с дивана ему навстречу, увидев рядом с Остином симпатичного парня в слишком строгом для молодёжной вечеринки костюме. У него открытое лицо и густые каштановые волосы. Большие серые глаза смотрят на меня тепло и ласково. Он похож на добродушного медведя из детской сказки о Беляночке и Розочке: высоченный, широкоплечий, сильный. Невольно думаю, что если такой великан обнимет, хрустнут все кости…
Я вспыхиваю. Не хватало ещё, чтобы незнакомец прочёл мои мысли.
— Видишь? — сокурсник обращается к своему спутнику и подмигивает. — Народ веселится, а она с книжкой, как какая-нибудь очкастая первокурсница перед экзаменом. — Эй, дорогуша, сегодня Рождество! Веселись!
— Если я не танцую на столе или не лежу под ним, это не значит, что я скучаю, Руперт.
— Кто бы сомневался! Учись она вместе с нами в Ильверморни, ей прямая дорога была бы в Снейкхорн. Влилась бы туда, как родная!
Знакомый Остина согласно кивает, и в его серых глазах появляется выражение заинтересованности. Я вижу, что нравлюсь ему, и он даже не думает этого скрывать.
— В сущности, леди, вы можете расценить слова вашего друга как комплимент, поскольку Снейкхорн из года в год собирает лучшие мозги со всей Америки. Остальным факультетам приходится довольствоваться тем, что остаётся…
— Хочешь сказать, что, в отличие от «рогатых змеев», у нас, на Гром-птице, учатся одни тупицы? Вот же предатель, мокрых докси тебе за шиворот! Хотя… если судить по тому, что мы там вытворяли, ты не так уж и не прав. Кстати, я хочу познакомить тебя… Мэри, это мой лучший друг, Джерри Монтгомери. Между прочим, вот такой парень! — Руперт поднимает вверх большой палец и не без сожаления говорит: — Ему родиться бы лет на триста или даже пятьсот раньше. Чтобы в бой с копьём, сразить, как его предок, короля на рыцарском турнире или отправиться открывать новые земли. На худой конец, пиратством промышлять, грабить галеоны. А вместо этого юридическая практика, официальный костюмчик и в радиусе ста миль — обожание всех чистокровных мамаш, лелеющих матримониальные планы.
— Перестань, — Джеральд заразительно смеётся. — Зачем ты заранее пытаешься очернить меня в глазах девушки?
— Ни разу! Говорю только правду и ничего, кроме правды! Знакомься, это Мэри, самая классная девчонка на нашем курсе. Заучка немного — что есть, то есть. Но отчаянная. Опасная и неприступная, как Форт Нокс. Наша факультетская Медичи. Так что ты с ней того… осторожней. А то ненароком прилетит в тебя старое проклятие, пущенное старушкой Екатериной в твоего пращура Филиппа.
— Медичи? — переспрашивает Джеральд, не отрывая внимательного взгляда от моего лица.
Я улыбаюсь и ловлю себя на том, что мне очень легко с ним разговаривать. В его внешности, улыбке и, особенно, глазах, есть что-то удивительно располагающее.
— Это всё Руперт. Он обожает давать окружающим дурацкие прозвища. А это приклеил ко мне из-за моего пристрастия к изучению ядов. Говорит, что мои познания в данной области несколько веков назад оказались бы неоценимыми при любом монаршем дворе Европы.