Я буду уважать супруга. А доведётся принести от него детей — воспитаю их ответственно и честно. Но любить… Сердце у человека лишь одно, Джеральд!
Старик подаёт ему крохотный, не длиннее пальца, старинный нож, кованый вручную. Рукоятью служит отделанный серебряной инкрустацией белый рог. По серебряным нитям пробегает лунный луч. Когда-то давным-давно, веков десять назад, наверное, шотландский кузнец-друид взял кончик рога жертвенного козла, окончившего жизнь на этом алтарном камне. И сделал этот нож, чтобы с его помощью дочери клана, посвящённые в тайны магии, приносили себя в жертву другим волшебным домам Британии.
Джеральд срезает прядь своих волос. Накалывает руку, чтобы показалась капля крови. Протягивает нож мне, чтобы я сделала то же самое. И две руки, правая — Джеральда, левая — моя, в неверном свете лунного луча простираются над алтарным камнем.
Дед непослушными узловатыми пальцами распускает узел на моём поясе. Крепко связывает им наши руки, обвивая запястья.
— Живите в мире и согласии, дети мои, и пусть внуки внуков ваших поминают добрыми словами ваши дела, пусть кровь ваша питает их сердца, пусть вечно продолжается на земле род ваш и сила его…
Мы сливаемся в поцелуе. Горячие, мягкие губы мужа согревают мой неотзывчивый, пересохший рот.
Старик — без палочки и без чеканного латинского Инсендио — одним движением руки возжигает на камне оранжевую кисточку огня, и две пряди волос исчезают в ней, превращаясь в невесомый пепел.
По связывающему руки поясу течёт, постепенно нарастая, тугая волна тепла. Покалывает пальцы. Магия места силы откликнулась на старый обряд, признала молодых, ознаменовала наше единение. Ритуальный нож рассекает пояс. С лёгким потрескиванием рукотворный огонь пожирает упавшую на алтарь льняную ленточку.
«Так и жизнь, убегая с течением лет, лишь безжизненным пеплом слетает на землю».
Отныне наши руки связывает только невидимая магическая нить. Лишь она и наши безмолвные обеты будут определять прочность отношений, позволяя нам оставаться вместе ровно столько, сколько сможем — благодаря нашей собственной свободной воле. Тем и отличается брак, венчанный в церкви или записанный в метриках, укрытых в архивах всесильного Министерства, от брака, заключённого по законам магического естества.
Последний ритуальный момент — взяться за руки и вместе прыгнуть через подвешенную невербальным левитирующим заклятьем на уровне колен старую метлу. Символ пересечения границы меж прежней девичьей жизнью юной ведьмы и новой жизнью добропорядочной замужней чародейки. Смысл его прост: за мужем — хоть без метлы в небеса! Опираясь на крепкую медвежью лапу Джеральда, я шагаю через метловище. Ритуальное одеяние высоко задирается, обнажая матово светящееся в лунном свете колено. Мой дед качает головой: непорядок, с левой ноги прыгнула внучка, не в единый шаг с супругом!
* * *
07. 03.1983 Портри.
«Мы мстим нелюбимым за неуместность и ненужность их чувств. Отсутствие надежды делает нас тяжелобольными, и мы заражаем безысходностью тех, кто пытается нас отогреть».
— Это девочка, — шепчет Джерри мне прямо в ухо. Он стоит за спиной, и его вытянутые руки прижаты к моему животу. Даже удивительно, что сильные ладони, которыми впору гнуть подковы, могут быть такими деликатными и нежными.
— Откуда ты знаешь? — недоверчиво, с ноткой недовольства, спрашиваю я.
— Чувствую, — произносит он.
В следующий момент я ощущаю мягкое скользящее движение, как будто внутри меня выгнул спину ласковый котёнок. За ним следом толчок. Ребёнок в моей утробе отвечает отцу согласием! Неужели и правда — девочка?
— Можно, Мэри? Пожалуйста!
Джерри обходит меня и опускается на колени, прижавшись ухом к выпирающему из-под ночной сорочки животу. Он осторожно начинает поглаживать его ладонями, чутко прислушиваясь к малейшему движению внутри.
Его глаза сияют, и мне невыносимо смотреть на его тихую, горделивую радость.
— Джерри, ну что за мальчишество!
Мне неприятен его порыв. Я убираю руки мужа и отстраняюсь.
Последние месяцы я часто раздражаюсь на Джерри по пустякам. Он спокойно принимает перепады моего настроения, списывая нервозность и резкость в общении с ним на особенности состояния беременной женщины. А мне чрезвычайно действует на нервы такая безропотность, и приходится всё чаще сдерживать себя, чтобы не наговорить ему грубостей.
Я бы предпочла, чтобы он куда-нибудь уехал и оставил меня дожидаться родов в одиночестве. Беременность протекает тяжело, частые обследования в больнице и масса вошедших в мою жизнь ограничений выводят из себя.
Как же я жалею, что поддалась на уговоры мужа родить! И зачем он только вынудил меня сохранить ребёнка? Я всё равно не чувствую к ещё не рождённому младенцу ничего, кроме неприязни.
Но всё меняется спустя два месяца, когда после суток родовых мук мне на живот кладут новорождённую дочь. Ещё оглушённая пережитой болью и усталостью, балансируя на грани беспамятства, я обхватываю девочку руками.
Ох, и измучила же она меня!..
Нелепое существо, совсем не похожее на нас с мужем. Жалкое, мокрое, со слипшимися рыжеватыми волосками на голове. Сморщенное маленькое лицо с плаксивым ртом, бессмысленные голубовато-серые глаза. Крохотные пальцы, к которым страшно прикоснуться, кукольные ступни, щиколотки, которые, кажется, можно сломать неловким движением.
Не заливается криком, не чмокает губами, не тянется инстинктивно к груди, а только молча лежит и словно ждёт, приму я её или нет. Она уже здесь, пришла в этот мир, плоть от моей собственной плоти. Но уже в первые минуты своего существования она выглядит такой отстранённой, несчастной, потерянной. Мне до слёз знакома похожая отстранённость — я видела её у мальчика, на котором будто лежала печать нелюбви…
Меня пронзает острая, похожая на электрический разряд, жалость к дочери, вслед за которой приходит понимание: роднее, ближе этой малышки у меня уже никого и никогда не будет.
* * *
09.01.1989. Портри
«Мы не можем простить нелюбимым несправедливости нашего личного фиаско и их желания проникнуть в ту область, где единолично царствует нарисованный нами дорогой образ, которому мы поклоняемся с рвением фанатиков».
Два смутных силуэта, мужской и женский, выступают из небытия, как будто под действием неведомой магии оживают на тёмной стене прежде неподвижные мраморные барельефы. Фигуры полностью обнажены, но их наготу заботливо скрывают качающиеся в воздухе полосы серого слоистого тумана.
Изображение понемногу становится резче, и я различаю во влюблённой паре себя и Северуса...
Моя голова покоится на его груди. Глаза закрыты в блаженном изнеможении. Наклонившись, он прижимается губами к моему виску и начинает неторопливо перебирать мои волосы, которые то сминаются под его осторожными ладонями, то невесомо струятся по ним.
Внезапно я отстраняюсь от него, будто не веря, что он действительно рядом и не растает туманом, не утечёт с первыми лучами солнца. Я медленно обвожу пальцами его высокие скулы, касаюсь бровей, век, ресниц, обрисовываю резкий контур губ и острого подбородка. Так делают слепые, чтобы запомнить черты лица и запечатлеть в сознании уникальный образ, создать оттиск с пустоты.
В каждом жесте — неразрывно слитая с отчаянием любовь, желание как можно дольше удержать его рядом с собой, помешать ему исчезнуть. Словно из нас двоих только я по-настоящему живая, а он — призрак, ненадолго обрётший плоть и кровь, чтобы прийти на мой настойчивый зов из царства теней…
…Я просыпаюсь в своей постели и в первый момент не в силах понять, что произошло. Часть моей души ещё находится там, в идеальном мире, нарисованном фантазией. Я всё ещё грежу. Вот только почему пришедшие картины такие невозможно реальные? Это не хаотичное смешение красок и ощущений, которое присуще большинству снов. Нет!
По моим щекам безостановочно текут слёзы, и, как сумасшедшее, колотится сердце. То, что я пережила во сне, было настолько сильным, что эти новые эмоции почти невозможно вынести, как и внезапную потерю исчезнувшей иллюзии.