Под моей спиной и лопатками с лёгким шорохом сминается высушенная листва…
Внутри купола жарко, но меня начинает бить озноб — от близости нетерпеливого мужского тела.
Годы воздержания, неутолённый женский голод, острая тоска по вниманию и ласке, стремление почувствовать себя желанной и хоть кому-то нужной, вновь испытать полное слияние с другим человеком и ощутить, как тело наполняет древняя исцеляющая энергия — всё это оглушает и обрушивается на меня с такой силой, что противостоять соблазну невозможно.
Длинные волосы обрамляют худое смуглое лицо с гладкой кожей, высокими скулами, с треугольным мыском на лбу — у женщин такой называют вдовьим — и делают его похожим на сердце. Несмотря на то, что купол освещён изнутри, выражение непроницаемых чёрных глаз Юна невозможно прочесть — зрачки полностью сливаются с цветом радужной оболочки.
Он расплетает мою косу, подхватывает на ладонь рассыпавшиеся волосы, прижимает каштановые пряди к своей щеке. Ему нравится их непривычный для азиата цвет, и в поведении Юна читается такое искреннее любование, что у меня перехватывает дыхание.
Он не спешит. До рассвета ещё очень далеко, а в лагере вряд ли кто-нибудь встревожится, ведь все знают, что я вместе с ним, а значит, в полной безопасности.
Никого из группы серпентологов не удивляет и наше совместное уединение — здесь, на другом краю земли, люди проще относятся к подобным вещам. Особенно если учесть, что только слепой не заметил бы напряжённых, ждущих взглядов, которыми мы с Юном обмениваемся самого начала экспедиции.
…Разве не безумие — хранить верность тому, кто никогда об этом не узнает и уж тем более не оценит? А я ведь живая — живая! Моё тело ещё молодо и полно желаний, и мне так хочется любить и быть любимой! И не когда-нибудь потом, а прямо здесь и сейчас, когда, едва не погибнув, я вновь испытала резкий и острый вкус жизни.
Его губы — упругие, жадные, ищущие — для меня как глоток воздуха после душного подземелья. От поцелуев, прикосновений к коже горячих пальцев, от ласковых слов, которые Юн тихо шепчет на своём родном языке, у меня кружится голова. Я обнимаю его гибкое и сильное тело, желая принять его и понимая, что ещё никогда прежде, даже с собственным мужем, я не испытывала ничего подобного. Я хочу ответить на его нежность и хотя бы на одну ночь забыть о том, что терзает меня столько лет.
Даже если это только самообман, в этот раз он особенно силён и упоителен. Мне так хочется понять, ощутить всем своим существом, каково это — отдать себя во власть человека, в каждой черте и жесте которого я вижу Северуса.
«…Потаскуха!»
Едкий, издевательский голос, наполненный холодным презрением, внезапно раздаётся в моей голове.
Его уже не забыть, не затереть прожитыми годами, не вычеркнуть из памяти.
Мои глаза распахиваются в ужасе, и внутри что-то обрывается. Словно кровь, бегущая в жилах, вдруг створаживается, как от яда смертоносной цепочной гадюки, убивая всё живое, что ещё во мне осталось.
Юн, почувствовав резкую перемену в моём состоянии, отстраняется. Он гладит моё лицо, желая успокоить и понять, что случилось.
Едва не плача, я отталкиваю его руку.
— Нет!
— Нет? — переспрашивает он недоумённо.
Юн силится понять, что он сделал не так, пытается вновь притянуть меня к себе, укрыть собой, но я выворачиваюсь из его объятий, словно они меня душат.
— Нет!
Я кричу, чтобы он услышал моё отчаяние и понял, что все попытки забыться тщетны. Всё уже непоправимо изменилось. Я не смогу ему принадлежать, потому что между нами незримо стоит тень человека, которого я готова возненавидеть всей душой за жестокую, безграничную власть над моими чувствами.
— Плохо, — роняет в пространство Юн.
Я мотаю головой. По щекам текут слезы — от стыда, злости, глупости ситуации и собственного бессилия что-либо изменить. Мир, который ещё несколько минут назад казался мне таким приветливым, тёплым, живым, готовым снова принять меня в себя и отогреть, прямо на глазах рушится и разлетается на куски.
— Нельзя, Юн! Нельзя… нельзя! Не могу!
Юн садится ко мне спиной и притягивает колени к груди. Он молчит и тяжело дышит. Спустя несколько невозможно долгих минут встаёт и тихо, успокаивающе говорит:
— Нужно спать. Я не мешать тебе больше.
Он бормочет заклинание, позволяющее ему покинуть купол, не снимая его совсем, и выходит наружу.
До рассвета он находится поблизости, бродит кругами, но больше не решается меня потревожить. Я так и не смыкаю глаз в эту ночь и чувствую себя по отношению к нему последней стервой.
Часть 4
09.07. 1970. Коукворт
— Что это у тебя за книга, Сев? Старинная…
Лёгкая полупрозрачная рука в жёлтой россыпи веснушек скользит тонкими пальцами по грубому серо-коричневому переплету.
— У матери взял. И вовсе не старинная! Просто старая. 1900-й год издания.
— Интересная?
Лили чуть склоняет голову на бок. Рыжая чёлка, отросшая за лето почти до кончика аккуратного, чуть курносого носа, закрывает правый глаз.
— Не очень, честно говоря.
— Охота же тебе тогда читать... Лето! Давай лучше взапуски бегать!
— Зачем?
— Ну, не хочешь, не будем… А я не люблю читать, когда погода хорошая. Но вчера, наконец, Джеймса Барри одолела. «Питер Пэн». История про мальчика, который не хотел взрослеть, и девочку Венди, которая с ним дружила. А ещё там был остров с пиратами и настоящие феи...
— В маггловских книжках не бывает настоящих фей.
— А в ваших, значит, бывают?
— Да.
Она смеётся. Золотой колокольчик сыплет в пространство звенящие радостные искры.
— А твоя книжка про что?
— Не про что, а про кого. Про Ангуса Бьюкенена. Спортсмен такой был лет сто назад. В регби играл — зашибись!.. Но жизнь у него тяжёлая была, не позавидуешь…
— Потому что бедный, наверное? В девятнадцатом веке в Англии было много бедных…
— Потому что сквиб!
— Кто-о?..
— Сквиб.
— А это кто?
— Ну, это... Вот твои родители — простые люди. Магглы. Помнишь, я говорил, так называются те, кто не умеет колдовать и не чувствует потоков магической энергии в природе. И сестра твоя тоже маггла. И твои родные не помнят, чтобы когда-либо среди известных предков вашей семьи были ведьмы, ворожеи или хотя бы деревенские знахари-травники. Но ты родилась колдуньей, Лили. Настоящей и очень талантливой колдуньей. А бывает наоборот. В семье супругов-волшебников появляются на свет дети, которые колдовать не могут, как ни учи. Вот их-то сквибами и называют.
— А почему они появляются?
— Тому учёному, который это поймёт, Орден Мерлина дадут. Сразу — первой степени. И дом построят за казённый счёт. Только за последние 500 лет никто не заявлял такой научной работы.
Она молча берет у меня из рук тяжёлый коричневый том. Плавно проводит пальцами по тиснёному заголовку на кожаной обложке, давно утратившему тонкий слой позолоты. Агнус Бьюкенен, «Моя жизнь, автобиография сквиба»…
На её маленьких розовых ноготках тоненьким фломастером нарисованы крохотные цветочки... Глупая девчоночья мода. Но ей идёт…
— А быть сквибом у вас считается плохо, Сев?
— Ну… Да! Многие это считают чем-то вроде врождённой болезни или признака нечистоты происхождения… Все равно что родиться без глаза или без ноги… А что, разве у вас не дразнят калек от рождения? Не презирают убогих?
— Дураки — презирают. А я не такая. Мы с Туни всегда помогаем Кевину Доу из соседнего дома, который болел детским параличом и ходит на костылях… А расскажи ещё!
— Что тебе рассказать?
— Ну, как этот парень, Ангус, ухитрился стать знаменитым спортсменом, если его тоже презирали!
— Он был из Шотландии. Родился в 1847 году, в семье Джона и Мэри Бьюкенен, деревенских жителей. У его отца и матери было 11 детей. И все, как на подбор, физически сильные, богатырского сложения ребята. Даже девочки легко побеждали сверстников в перетягивании каната на осенних праздниках! Но вот сквибом оказался один Ангус. А отец у него, надо сказать, был человеком суровым, да ещё и попивал. И Ангуса считал позором семьи…