«Мы не даём нелюбимым возможности что-либо изменить в нашей жизни и тем крадём у себя последний шанс стать счастливыми. А если всё-таки решаемся рискнуть, то заранее не верим в счастливый исход. И ничем хорошим это не кончается. Ни для них, ни для нас самих… Мы — искалеченные ментальные ампутанты, терзаемые фантомными болями».
— Кто он? — в голосе Джеральда столько напряжения, что он кажется стеклянным.
— Ты о чём?
Я недоумевающе поворачиваюсь к мужу и встречаю его немигающий, внимательный взгляд. Под ложечкой сосёт от нехорошего предчувствия.
— Мэри, я спрашиваю, кто такой Северус, — всё тем же неестественным, замороженным в стекло тоном повторяет он. — Я хочу знать, кто тот человек, имя которого моя жена уже в который раз произносит во сне.
Я впервые не знаю, что ему ответить, и потому молчу. Его слова застигают меня врасплох. Однако, несмотря на неприятное ощущение от разоблачения моей тайны, которого я подспудно ждала уже несколько лет, сейчас я испытываю странное облегчение.
В самом деле, не думала же я о том, что смогу бесконечно скрывать от Джеральда любовь к другому мужчине? Я честно держалась, старалась быть хорошей женой, заботилась о нём и дочери. Но в глубине души я всегда знала, что рано или поздно правда всё равно выплывет наружу.
Всему виной — мои сны, в которых я позволяю себе чувствовать. Та область бессознательного, над которой не властны ни мои безуспешные попытки жить обычной жизнью, ни приличия, ни разум.
Их приход невозможно предугадать. Они возникают яркими вспышками, и я жду их появления со стыдом и нетерпением. Невероятные по силе и накалу эмоций, они то дарят надежду, истязая сладким самообманом, то приносят минуты близости с любимым человеком, когда всё моё тело, ликуя, превращается в звенящий наслаждением оголённый нерв, то терзают жестокой безысходностью, и тогда, просыпаясь, мне больше не хочется жить.
Так случилось и сегодня ночью.
…Я нахожусь у подножия высокого холма, покрытого пучками пожухлой прошлогодней травы, подтаявшим, рыхлым снегом и мелкими острыми камнями. Наверху, скрестив руки на груди, стоит Северус. Такой, каким я запомнила его в последнюю встречу: отрешённый, молчаливый, равнодушный. Мне нужно, во что бы то ни стало нужно добраться до него и рассказать о своей любви. Объяснить, что я не мыслю без него своего существования. И тогда — я это точно знаю — в моей жизни всё обязательно изменится.
Сначала мне кажется, что подъём не такой крутой, и я сумею преодолеть его быстро, но не тут-то было! Босые ноги глубоко проваливаются в колючий снег. Камни заставляют меня раз за разом оступаться, падать, съезжать вниз по склону. И даже если мне удаётся сделать несколько шагов вперёд, Северус почему-то не становится ко мне ближе.
Тогда я опускаюсь на колени и начинаю ползти на четвереньках, помогая себе руками. Я не обращаю внимания на то, что моя одежда уже промокла насквозь и превратилась в разодранную в нескольких местах тряпку, что пальцы сводит от холода, а ладони исцарапаны до крови.
Неимоверными усилиями, делая рывок за рывком, мне всё-таки удаётся достичь небольшого уступа. Я поднимаю голову, встречаюсь взглядом с Северусом и радостно улыбаюсь, ожидая, что он вот-вот протянет руку и поможет забраться к нему наверх. Но он только наблюдает, и его будто забавляют мои упорные попытки преодолеть все препятствия, чтобы соединиться с ним.
Внезапно на его губах появляется издевательская усмешка, словно он готов расхохотаться над моими тщетными усилиями и глупыми надеждами. И в тот же самый миг я срываюсь, лечу вниз по склону, кувыркаясь через голову. Через несколько секунд я растягиваюсь у подножья холма, откуда и начинала свой злосчастный путь. Жалкая, грязная, растрёпанная, полубезумная, я раз за разом зову Северуса, умоляю его помочь, но на вершине уже никого нет…
— Мэри, я жду ответа, — вклинивается в моё сознание голос мужа. Требовательный, раздражённый. Лишний.
— Ты действительно хочешь это знать? Хорошо, я скажу тебе, — я чувствую себя безмерно усталой. — Это человек, которого я люблю. Давно, ещё со школы. Я всегда его любила.
Смысла лгать больше нет, хотя я прекрасно вижу, что своим признанием не только делаю больно Джеральду, но ещё, возможно, ставлю крест на будущей совместной жизни с ним.
— Вы… любовники? — после долгого молчания почти спокойно спрашивает он.
Я отрицательно мотаю головой.
— Между нами ничего не было, если ты об этом. И не будет.
— Значит, первая юношеская любовь?
Джеральд неуверенно улыбается. Кажется, он даже готов вздохнуть с облегчением — от того, что всё оказалось не так плохо, как он себе вообразил.