Под моей спиной и лопатками с лёгким шорохом сминается высушенная листва…
Внутри купола жарко, но меня начинает бить озноб — от близости нетерпеливого мужского тела.
Годы воздержания, неутолённый женский голод, острая тоска по вниманию и ласке, стремление почувствовать себя желанной и хоть кому-то нужной, вновь испытать полное слияние с другим человеком и ощутить, как тело наполняет древняя исцеляющая энергия — всё это оглушает и обрушивается на меня с такой силой, что противостоять соблазну невозможно.
Длинные волосы обрамляют худое смуглое лицо с гладкой кожей, высокими скулами, с треугольным мыском на лбу — у женщин такой называют вдовьим — и делают его похожим на сердце. Несмотря на то, что купол освещён изнутри, выражение непроницаемых чёрных глаз Юна невозможно прочесть — зрачки полностью сливаются с цветом радужной оболочки.
Он расплетает мою косу, подхватывает на ладонь рассыпавшиеся волосы, прижимает каштановые пряди к своей щеке. Ему нравится их непривычный для азиата цвет, и в поведении Юна читается такое искреннее любование, что у меня перехватывает дыхание.
Он не спешит. До рассвета ещё очень далеко, а в лагере вряд ли кто-нибудь встревожится, ведь все знают, что я вместе с ним, а значит, в полной безопасности.
Никого из группы серпентологов не удивляет и наше совместное уединение — здесь, на другом краю земли, люди проще относятся к подобным вещам. Особенно если учесть, что только слепой не заметил бы напряжённых, ждущих взглядов, которыми мы с Юном обмениваемся самого начала экспедиции.
…Разве не безумие — хранить верность тому, кто никогда об этом не узнает и уж тем более не оценит? А я ведь живая — живая! Моё тело ещё молодо и полно желаний, и мне так хочется любить и быть любимой! И не когда-нибудь потом, а прямо здесь и сейчас, когда, едва не погибнув, я вновь испытала резкий и острый вкус жизни.
Его губы — упругие, жадные, ищущие — для меня как глоток воздуха после душного подземелья. От поцелуев, прикосновений к коже горячих пальцев, от ласковых слов, которые Юн тихо шепчет на своём родном языке, у меня кружится голова. Я обнимаю его гибкое и сильное тело, желая принять его и понимая, что ещё никогда прежде, даже с собственным мужем, я не испытывала ничего подобного. Я хочу ответить на его нежность и хотя бы на одну ночь забыть о том, что терзает меня столько лет.
Даже если это только самообман, в этот раз он особенно силён и упоителен. Мне так хочется понять, ощутить всем своим существом, каково это — отдать себя во власть человека, в каждой черте и жесте которого я вижу Северуса.
«…Потаскуха!»
Едкий, издевательский голос, наполненный холодным презрением, внезапно раздаётся в моей голове.
Его уже не забыть, не затереть прожитыми годами, не вычеркнуть из памяти.
Мои глаза распахиваются в ужасе, и внутри что-то обрывается. Словно кровь, бегущая в жилах, вдруг створаживается, как от яда смертоносной цепочной гадюки, убивая всё живое, что ещё во мне осталось.
Юн, почувствовав резкую перемену в моём состоянии, отстраняется. Он гладит моё лицо, желая успокоить и понять, что случилось.
Едва не плача, я отталкиваю его руку.
— Нет!
— Нет? — переспрашивает он недоумённо.
Юн силится понять, что он сделал не так, пытается вновь притянуть меня к себе, укрыть собой, но я выворачиваюсь из его объятий, словно они меня душат.
— Нет!
Я кричу, чтобы он услышал моё отчаяние и понял, что все попытки забыться тщетны. Всё уже непоправимо изменилось. Я не смогу ему принадлежать, потому что между нами незримо стоит тень человека, которого я готова возненавидеть всей душой за жестокую, безграничную власть над моими чувствами.
— Плохо, — роняет в пространство Юн.
Я мотаю головой. По щекам текут слезы — от стыда, злости, глупости ситуации и собственного бессилия что-либо изменить. Мир, который ещё несколько минут назад казался мне таким приветливым, тёплым, живым, готовым снова принять меня в себя и отогреть, прямо на глазах рушится и разлетается на куски.
— Нельзя, Юн! Нельзя… нельзя! Не могу!
Юн садится ко мне спиной и притягивает колени к груди. Он молчит и тяжело дышит. Спустя несколько невозможно долгих минут встаёт и тихо, успокаивающе говорит:
— Нужно спать. Я не мешать тебе больше.
Он бормочет заклинание, позволяющее ему покинуть купол, не снимая его совсем, и выходит наружу.