— Да, пожалуйста! Что непонятно будет, спрашивай. Если сам знаю — объясню…
Она звучно прихлопывает ладошкой комара на усыпанной веснушками бело-розовой ручке. На веранду прорывается мокрый вечерний ветер с реки. Я молча стаскиваю с себя старую парусиновую куртку. Всем видом показывая, что не потерплю возражений, закутываю её плечи. Куртка, которую я донашиваю за отцом, так велика, что мы могли бы завернуться в неё вдвоём, и теперь из серо-голубого грубого кокона торчит только солнечная голова над жёстким воротником. А под засаленной полой болтаются стройные голени в жёлтых сандалиях на босу ногу…
Лили смеётся. Подсаживается ближе.
— Знаешь, я подумала: а может, такие, как я, рождаются потому, что среди наших бабушек-дедушек попадаются ушедшие жить к магглам сквибы? Волшебная кровь не может ведь взяться ниоткуда, появиться ни с того ни с сего? У бабушки Рози, маминой мамы, муж, мой дед, пришлый был. Никто не помнит, откуда приехал Билли Беркинс, из каких краёв… А рыжая я — в него. Вот я и подумала: может, как раз он — сквиб?
— Это многое объяснило бы, Лили… Расспроси родных, не было ли у дедушки Билли… ну, чудачеств, что ли. Не видел ли он в лесу зверей, которых не видят другие, не разговаривал ли с котами и лошадьми, утверждая, что они понимают человеческую речь?
— Не, он только боровка боялся…
— Боровка?
— Ну, да. Мне мама рассказывала. Купила как-то бабушка поросёнка, откормить на бекон. Думала, дед заколет, как время пришло. А тот — в обморок, представляешь?!
— Тогда — точно сквиб! Сам никогда не колдовал, но некоторые волшебные суеверия знал! Видишь ли, у нас многие верят, что свинья — немагическое, нечистое животное. Оно редко бывает патронусом — защитником мага от злых сил. Обозвать свиньёй или угрожать превратить в свинью — жуткое оскорбление, которое требует отмщения. Увидеть во сне, как режешь свинью — предвестие большой жизненной неудачи. Вымараться свиной кровью — опозориться. Есть поговорка: «Нанял маггла свинопасом», то есть вместо чего-то интересного и значительного сделал совершенно очевидную, банальную, скучную вещь. Но при этом свиные котлеты с удовольствием лопают все, кто может себе это позволить! А ещё свиней многие боятся — безотчётно, необъяснимо.
— Как некоторые девочки — мышей, как малыши — темноты, да?
— Ну, примерно.
— И ты боишься?
Она смотрит мне прямо в лицо. Близко-близко. В изумрудных глазах тонкая тёмная пелена грусти. Жалеет? Вот же, святая непосредственность, Мордред бы её побрал!..
— Нет, Лили. Запомни, пожалуйста: для меня в этом мире не существует животных, которых стоило бы бояться. Я вообще никого не боюсь — ни среди зверей, ни, тем более, среди людей.
На самом деле, я лгу. Я боюсь твоего отца, Лили. Вернее, того, что, прознав о наших ежевечерних встречах на веранде чьей-то заброшенной старой дачи на окраине и выяснив, из какой я семьи, он, как добропорядочный гражданин и хороший человек, запретит своей неугомонной дочери со мной дружить.
Если из моей жизни исчезнет это шустрое десятилетнее глазастое солнышко на длинных беспокойных ногах с вечно сбитыми коленками, в ней останутся только мамины книги. И — пустота, которую нечем будет заполнить.
* * *
20.12.1972. Хогвартс
Под высокими сводами гулкого зала спит беспокойное эхо. Скажи слово — и оно будет долго носиться от колонны к колонне. Покуда не разобьётся об эти старинные стены, уходящие ввысь. К синеватому лепному плафону, похожему на живое вечернее зимнее небо.
Сквозь стрельчатые окна, вытянутые в высоту, на тёмное зеркало полированного каменного пола льётся закат. Слишком яркий для зимнего дня. И есть в этом закате нечто от расплавленного металла и нечто от свежей крови…
Я сижу на высокой скамье за столом своего факультета. Вяло поковыриваю рисовый пудинг. И через весь зал смотрю туда, где за столом под алыми флагами, в тесной стайке гриффиндорских девчонок, моё огненноголовое чудо — Лили — ловко и аккуратно расправляется с огромным куском клубничного пирога.
— Если хочешь избавиться от прозвища «Сопливус», никогда не шмыгай носом за столом, — долетает до моих покрасневших ушей очень тихий, вкрадчивый шёпот. — А ещё никогда не разглядывай никого так пристально. Особенно девочек. И вытащи, наконец, ложку из чайного стакана, а то, Мордред побери, глаз на неё наденется!
Люс Малфой. Семикурсник. Староста. Внезапный покровитель, взявшийся чуть ли не со дня распределения за восполнение пробелов в моем воспитании — ни с того ни с сего…