Я, честно говоря, решил поначалу, что умер. Кто из нас знает, что там, за гранью? Но раненые склонны воспринимать смерть именно так – раз! – и уже ничего не болит.
Попробовал встать. Если бы умер, это удалось бы, наверное, но… Я был слаб, как котенок. За этими смешными попытками она меня и застала.
Она зашла об руку с молодым парнем – кровным сыном или сыном по общине, – тогда мне было все равно, а позже я не спросил. Я вырос среди экзотианцев и умел читать по их лицам: она была поражена и недовольна.
Я сидел кое-как на постели и пытался спустить ноги. Она уперлась в меня взглядом, я почувствовал его тяжесть… Это, как ни странно, придало мне сил. Сыграло чувство противоречия. Нет, встать я не сумел, но уселся, наконец, более или менее ровно.
Я понимал: она хочет сказать, что вставать мне нельзя. Но говорить со мной – ниже ее достоинства. Ну, а я не обязан слышать ее без слов. Я вообще не обязан понимать экзотианцев. Я – тупой и бесчувственный солдат Империи.
Перевел дыхание и заставил себя встать. Боль вернулась, и я ощутил себя живым.
Ее лицо изменилось от внутреннего напряжения. Она пыталась помешать мне проявлять волю, но делала это слишком осторожно, а я шел напролом.
– Вот вы какие, – все-таки сказала она раздраженно. – Сядь, ты, мальчишка!
– Ну, не такой уж и мальчишка, – усмехнулся я и сел. Колени подогнулись.
Она видела мой возраст, но – сколько тогда ей самой?
Религия эйнитов своеобразна. Они относятся к жизни, как к высшему дару, трепетнее, чем в иных общинах – к богу.
Я сидел и тяжело дышал, чувствуя, как сознание покидает меня. Для нее терпеть такое мое состояние было пыткой.
Она кивнула юноше, и тот силой уложил меня в постель. Впрочем, много сил ему прилагать и не понадобилось: все, что держало меня в вертикальном положении, относилось, скорее, к области воли.
Эйнитка склонилась, положив руки мне на грудь (я не почувствовал их веса), и стала говорить с моими ранами. Я ощущал, что она говорит именно с ними: тело мое откликалось на ее голос, успокаивающие волны пробегали по коже, холод сменялся теплом и снова превращался в холод. Мне стало легче.
– Только посмей подняться еще раз! – сказала она.
Эйниты не знают обращения на “вы”, но ее манера говорить не казалась мне смешной. Властной – да. Она привыкла командовать, это чувствовалось.
– Я приду вечером, – сказала она. – А ты, если хочешь жить, будешь лежать.
Я прикрыл глаза, не в силах сопротивляться. Вечером так вечером.
А потом лежал и думал о том, как она пахнет и какие у нее удивительные глаза. Совершенно нечеловеческого цвета.
Сначала я раздражал ее. Моя воля была для нее чем-то чужим и незнакомым. Я разрешал ей только разговаривать с телом, не пуская глубже в сознание. Знал, что она не причинит мне вреда, просто сделает так, чтобы выздоровление шло быстрее, но что-то мешало довериться ей полностью.
Айяна сердилась. Однажды, когда она была вымотана работой с другими ранеными, а я не вовремя открыл глаза, нечаянно нарушив ее сосредоточенность, она чуть не влепила мне пощечину. И, испугавшись собственного гнева, заплакала.
Это видел только я. Краешек ее словно бы залитого жидким серебром глаза наполнился влагой. Но сопровождавший Айяну юноша тут же оказался рядом. Он почувствовал, что ей плохо.
Она отослала парнишку раздраженным жестом.
– Почему ты не хочешь, чтобы я вылечила тебя?
Я задумался.
– Ты хочешь войти в меня слишком глубоко, – я старался подобрать понятные ей слова. Хоть мы и говорили на одном языке, культуры за нами стояли разные. – Я не мальчик, как ты полагаешь. Мне больно понимать, что кто-то разделит мои мысли и чувства. Не увидев за ними меня.
– Ты девственник? – спросила она.
Когда до меня дошел смысл вопроса – я фыркнул. Но потом задумался. Вряд ли Айяна имела в виду тело. Я несколько раз любил, но чувства мои не были глубокими. Только первая юношеская страсть оставила на душе рубец, но скорее от стыда, чем от любви.
– Возможно, – сказал я. – Мне трудно судить о том, чего не знаю о себе.
Она осторожно положила ладони на мои виски. Я ощутил вдруг… даже не желание, а нечто зверское, поднимающееся во мне и заглушающее рассудок. Страсть скрутила меня так, что я смог дышать, лишь когда она убрала руки.