Вот как рассуждал я, не находя в своих выкладках ни единого изъяна. Но все равно, чем ближе подбирался я к нашему кварталу, тем менее охотно передвигались мои ноги; плечи поникли, в крестце начался легкий зуд, спина делалась все согбеннее. Я поймал себя на том, что заглядываю в машины, стоящие у бордюра, и шарахаюсь от проезжающих мимо. Тогда я начал таращиться на лица встречных прохожих или пригибаться, прикрывая голову рукой, но, как выяснилось, ни в том, ни в другом случае не выказал себя блистательным тактиком, поскольку оставлял за спиной длинные шеренги застывших от изумления пешеходов, которые подолгу смотрели мне вслед. В итоге, вопреки моим расчетам, мне не удалось проскользнуть домой незамеченным.
Тем не менее, до нашего здания я добрался без приключений. Вошел в подъезд и увидел, что мой почтовый ящик ломится от посланий. Именно ломится: письма торчали из щели, как дротики из мишени. Когда я открыл маленький замочек, дверца распахнулась с громким "пух", и из ящика хлынул стремительный поток писем, которые мгновенно усеяли весь пол.
Я набил письмами карманы пиджака, взял пачку в левую руку и стал подниматься по лестнице. Когда я добрался до площадки второго этажа, открылась дверь, и появился Уилкинс. Мы посмотрели друг другу в глаза впервые с тех пор, как Герти вышвырнула его вместе с чемоданом из моей квартиры. Уилкинс поднял заляпанную чернилами руку, наставил на меня сухой синий палец и ледяным голосом произнес:
- Ну, погодите!
После чего захлопнул дверь.
Я немного постоял на площадке. Мне хотелось постучаться к нему и как-то наладить отношения. В конце концов, я был обязан извиниться перед Уилкинсом.
Пусть этот человек заблуждался, но я не мог сказать о нем ни одного дурного слова. И если я был опасно близок к тому, чтобы разделить его заблуждение, мне следовало пенять на себя, а вовсе не на него. К тому же, теперь у меня много денег, гораздо больше, чем я в состоянии потратить, так почему бы не вложить малость в издание романа Уилкинса, независимо от того, насколько он провальный?
Но сейчас мне было не до этого. Я пообещал себе, что непременно поговорю с Уилкинсом, как только мои злоключения останутся в прошлом, миновал его дверь, поднялся на третий этаж и вошел в свою квартиру.
Из моего кресла катапультировалась неимоверно рыжая девица в очках с блестящей черепаховой оправой, преимущественно желтом клетчатом костюме и туфельках на высоких каблучках. Сияя улыбкой, она распростерла руки и ринулась ко мне с криком:
- Дорогой! Я здесь, и мой ответ - да!!!
Глава 16
Ответ? Но я даже не знал, на какой вопрос. Проворно увернувшись от объятий, я забежал за диван, очутился на безопасном расстоянии от девицы и спросил:
- Ну, что на сей раз? Что все это значит?
Девица развернулась, будто бык, который норовит боднуть плащ матадора, и приподнялась на цыпочки.
- Дорогой, неужели ты меня не узнаешь? - воскликнула она, не опуская рук. - Неужели я так изменилась?
То ли в ее облике и впрямь было нечто смутно знакомое, то ли опять заработало старое доброе внушение, которому я был столь подвержен. Во всяком случае, чтобы не дать маху, я произнес:
- Мадам, я вижу вас впервые в жизни. Соблаговолите объяснить, что вы здесь делаете.
- Дорогой! Это же я, Шарлин!
- Шарлин? - Я прищурился, силясь прогнать туман. В школьные годы я действительно знавал одну Шарлин, щуплую робкую девочку, с которой мне удалось какое-то время поддерживать тесные отношения, мечтательное бесплотное существо, втемяшившее себе в голову, что хочет стать поэтессой.
Большинство одноклассников звало ее Эмили Дикинсон, и она воспринимала это как похвалу.
- Шарлин Кестер! - вскричало это растительное чудище, сообщив мне таким образом полное имя той давешней хрупкой девочки болезненного вида.
- Вы? - От изумления я даже наставил на нее палец. - Вы - Эмили Дикинсон?
- Ага, вспомнил! - Она так обрадовалась, что снова ринулась на меня, растопырив руки, словно изображала летающую крепость Б-52. Лишь благодаря ловкости ног я сумел переместиться и обежать вокруг дивана, чтобы остаться под его защитой.
- Минутку! Минутку! - закричал я, поднимая руки, будто регулировщик уличного движения.
К моему удивлению, она остановилась. Подавшись вперед и изготовившись к новому наскоку, Эмили Дикинсон спросила:
- В чем дело, дорогой? Я здесь, я твоя, я отвечаю - ДА. Бери же меня, чего ты ждешь?
- Отвечаете? - эхом откликнулся я. - На что отвечаете?
- На твое письмо! - вскричала она. - На то прекрасное, дивно трогательное письмо!
- Какое письмо? Я сроду вам не писал.
- Письмо из лагеря! Я знаю, поверь мне, я знаю, как давно это было, но ты сам просил не спешить и дать ответ, лишь когда я буду полностью уверена.
И вот это время пришло. Мой ответ - ДА!
Моя пустая голова до отказа наполнилась недоумением.
- Из лагеря?
- Бойскаутский лагерь! - воскликнула она, и мгновение спустя безумное выражение на ее лице сменилось какой-то другой, гораздо более суровой миной.
Девица холодно спросила:
- Надеюсь, ты не собираешься открещиваться от этого письма?
И тут я вспомнил. Тем летом мне было пятнадцать, и я провел две недели в бойскаутском лагере - едва ли не самые страшные две недели в моей жизни.
Из всего моего лагерного снаряжения уцелел только мокасин на левую ногу, да и тот остался без тесемок. Как раз на тот год и пришлась моя дружба с Шарлин Кестер. И вот, в припадке отчаяния, я послал ей из лагеря письмо. Да, было дело. Но что именно я ей написал? Этого я вспомнить не мог.
И уж подавно не мог понять, почему шестнадцать лет спустя Шарлин (неужели эта ярко размалеванная бегемотиха - и впрямь Шарлин?) ни с того ни с сего решила ответить на мое древнее письмо.
Разве что прослышала о наследстве? Так-так-тааааааак...