И жизнеотрицающей печали
Угрюмым холодом черты его дышали.
А почему не Онегиным, или Рудиным, Инсаровым? Озлобленностью мысли… – фыркнула она ёжиком. - Да, до Базарова тебе далеко-о-о! Значит, я должна быть благодарна Байрону, что мне такой приговор был вынесен! Дурак вы, сударь! И мысли у вас дурацкие!
6.
Есении даже стало как-то легко после всего, что сейчас с ней произошло. Её одноклассник еще некоторое время сокрушался, что настолько обидел и извинялся перед ней на разные лады, наконец, она не выдержала и, едва машина остановилась, тут же выскользнула и резко двинулась в сторону реки – в своё место, где когда-то девчонкой пряталась ото всех. Нырнула через кусты, знакомым только ей путём почти бежала, подхватив шикарное платье в руки, чтобы не порвалось, итак вся вывозюкалась в пыли. Пальто еле держалось на одном плече. В глубине парка, чуть дальше от дороги и ближе к берегу, росла огромная раскидистая сосна, а под ней корни были как в сказке – громадные, цепкие, облепившие высокий крутояр, за которыми находилась естественная пещера. Именно в ней Есения пряталась, когда ей было плохо в далёком детстве. Она знала: тут иногда находились подростки. Но сейчас повезло – никто, к счастью, здесь не отирался.
Свернувшись в три погибели, пятидесятилетняя женщина смогла всё-таки забраться в это место. Да, она давно не девочка, ростом, естественно, стала выше, да и комплекция давно не девичья, но не думала, не гадала, что через столько лет окажется в своей пещере. Песчано-глинистые стены со временем ближе ко входу задубели, в некоторых местах уже обвалились, она стала уже не такой глубокой, как раньше. Кто-то даже водрузил деревянные подпорки от пола до потолка для укрепления. Здесь появились наполненные чем-то мешки, разложенные в виде диванчиков, на которых, оказывается, удобно было сидеть. Даже костровище посередине имелось – видать, ребята здесь запекали картошку. Вверху виднелось небольшое отверстие – вентиляция. Женщина печально улыбнулась. Дыхание выровнялось, плечи опустились, она, накинув пальто, обхватила себя за поджатые ноги и долго сидела задумавшись. А думалось о многом: о своём однокласснике, друзьях, муже, дочери, о себе… Наконец Есения продрогла - от реки тянуло прохладой, летнее пальто уже не удерживало тепла, когда она решила уже выбираться и стала практически выползать из пещеры, то на кого-то наткнулась, в испуге, глухо вскрикнув, шарахнулась вначале от фигуры, зацепилась волосами за корни, взвизгнула, заметалась около выхода. Этот кто-то большой кинулся к ней, что-то пытаясь громким шёпотом ей сказать, но она в темноте со страху стала отбиваться сумкой, крича: «Уйди, медведь! Прочь, сволочь лосятая!» и отчаянно ругаясь. Это сильнее усугубляло её положение: волосы еще больше заматывались за корни.
- Еся, это я, Костя, успокойся. Успокойся! Да что ж за девчонка такая бедовая! Еся!
Она тихонько подвывала, запутавшись волосами в корнях, и бормотала:
- Вот же гад, всё из-за тебя. Все неприятности из-за тебя!
- Тихо, тихо, родная, не дёргайся, сейчас я тебя выпутаю.
Есения наконец остановилась, притихла, натужно дыша. Казалось бы, взрослая женщина, но так попасться, как пятнадцатилетняя дурочка. Константин аккуратно высвобождал пряди, она иногда от боли сцепляла зубы, иногда шикала на него, иногда вскрикивала «Это ты виноват! Змей подколодный!», «Напугал меня! Чудовище! Медведь-шатун!». Тот ухмылялся: «Ты уж определись, я змей или медведь?»
- Слушай, тут надо резать, совершенно не могу выпутать. – и вопросительно выжидательно замер. Она бессильно выдала:
- Режь. Нож есть?
- Постой здесь.
- Подожди. У меня в сумке, в маленьком кармашке есть.
- Ого! Ты всегда с собой таскаешь нож? – обомлел мужчина.
- Да, на всякий случай. Вот и подвернулся… с-с-случай.
Константин взял протянутую дамскую сумочку, открыл и вытащил сразу небольшой раскладной ножичек, извлёк лезвие.
- Надо же - острое. – восхитился.
- Оно всегда острое. Режь, Ильин.
Аккуратно поддевая каштановые волосы рукой, мужчина, где невозможно было распутать, отрезал пряди. Затем, когда последний локон оказался освобождён, Есения во всего маху влепила пощечину освободителю.
- За что?! – возмутился спаситель, потирая моментально налившуюся краснотой щёку.
- За всё. – умаявшись, произнесла женщина и шагнула из пещеры наружу. К реке - надо успокоиться.
Сердце еще рассерженно стучало в груди – вначале от страха, потом от ситуации с волосами – корнями, от того, что объект её мыслей находился слишком близко и вызывал в Есении противоречивые чувства: от ненависти до… она не могла понять, что с ней происходит, когда этот гад находился рядом. Она вдруг поняла, что ненависти нет. Константин приблизился сзади, мягко обнял её, - она не отодвинулась, но напряглась, - погладил, пытаясь её успокоить, затем повернул к себе лицом. Она подняла голову, в полутьме блеснули молнии в штормовых глазах: