- Какой же ты дурак!
- Согласен, - его глаза засветились теплом, губы завладели её щеками, лбом, наконец, приникли к трепещущим алым губам и пили, давая и принимая каплями светлые, радужные волнообразные чувства, которые овладели обоими. Сердца стучали одновременно, в унисон набегающим речным волнам.
- Давай погуляем, - предложил позже, оторвавшись от самого прекрасного занятия, любитель Байрона.
- Хм-м, давай, цирюльник, только сейчас гляну, что ты с моей головой сделал.
Есения взяла сумочку, забрала протянутый вначале ножичек, протёрла пальчиками острое лезвие, вернула в сложенный вид, положила его внутрь, затем достала зеркальце:
- М-мда, кауфер недоделанный, - пригладила, рассматривая свои волосы, которые несколько часов назад были умопомрачительной укладкой, затем взмахнула головой. – Пойдём, Ильин, ты мне должен. – и зашагала вверх, к выходу в город, придерживая летнюю одёжку, не замечая, насколько оно угваздалось в песке. Даже не оглянулась!
Тот пробурчал: «Несносная девчонка!» - и двинулся за ней.
- Я всё слышу, Ильин.
- Угу… - заулыбался он.
- Я даже слышу, что ты улыбаешься, паскудник.
- Может, ты не будешь меня так называть, колючка? – он вдруг понял, что ему, вероятно, смогут простить юношеский цинизм, но надо постараться, чтобы простили. Очень!
- Я подумаю над твоей просьбой, но и ты меня перестанешь называть «колючкой».
- Угу, ежиха. – он поравнялся с ней.
- Сейчас для симметрии появится еще одна оплеуха. – женщина глянула на него искоса, заметив при свете маковую щёку своего одноклассника. Взметнула рукой, но он перехватил, поймал ладонь и поцеловал её внутреннюю часть, уже глядя в глаза Есении.
- Еся, я хочу тебе кое в чём тебе признаться…
- Валяйте, мусью. – подумав, хмыкнула: - Думаю, ничего интересного от вас больше не услышу, кроме того, что вы - фанат Байрона.
- Я приехал в родной город в основном из-за тебя. Вот! – выдохнул Константин.
- Ух-ты, удивил, - она задумалась, глаза стали темнее, а потом сузились. – И что мне теперь? Умилиться? Возрадоваться, что спустя тридцать три года вы, мусью, решили появиться перед несчастной женщиной из заграничного региона этаким мачо и её осчастливить? Не дождёшься! – Есения резко остановилась и горько оглядела бывшего возлюбленного, и постепенно в её голове зрело понимание, что эту жертву советского образования она и не переставала любить, просто загнала чувство глубоко, очень глубоко, как ценную коробку на антресоль, про которую забыли. И теперь оно вырвалось, будто эта коробка вывалилась оттуда, разбрасывая содержимое. Ей нужно время, чтобы это осмыслить и собрать себя в кучку. – Вызови мне такси.
- Есь, подожди. Дай мне сказать.
Взгляд прошил молнией его лицо и, убежав по реке, остановился на пирсе, откуда отчаливала какая-то лодка.
- Слушаю.
- У меня предложение: может, пройдёмся, присядем где-нибудь в кафе, и я всё расскажу.
Размышляя о том, что услышала, и, вспоминая их танец в ресторане, Есения вначале хотела отрицательно мотнуть головой, затем внимательно взглянула в карие с золотинками глаза своего визави, которые напряжённо ожидали её вердикта, и ответила:
- Ладно.
Мужчина обрадованно вздохнул, хотел что-то ей сказать, но женщина резко вскинула на него взгляд-нож, и тот дёрнулся назад.
Пара молча двинулась по набережной медленно, нигде не задерживаясь, но удивительным образом шагая синхронно. Наконец они, также не разговаривая, через несколько метров остановились напротив одного кафе и произнесли обескуражено:
- Не может быть! До сих пор стоит!
7.
«Розовый слон» - это кафе в их городе в советские времена являлось культовым местом: здесь собиралась самая неординарная молодёжь города. Хиппи, битники, представители различных культур: поклонники Стаса Намина, рока всякого разного, «Машины времени», Высоцкого и других кумиров того времени, художники не вылезали из этого кафе. Богема – художественная интеллигенция города была лакмусовой бумагой того времени. В это заведение и днём-то не всегда можно было зайти с главного входа, но вечером здесь царило негласное правило: «только свои» – сюда приходили только «от самого Родионова» или «с самой Ведерниковой», а еще круче – когда кто-то из известных появлялся на закрытой вечеринке в «розовом» кафе, и говорили об этом с восторженным придыханием и шёпотом, оглядываясь, чтобы никто не слышал и не видел, но страшно гордился тем, что он ТАМ был.