Нет, не проще... Потому что ты боишься, Конрад. Боишься взглянуть в глаза Артуру, боишься смотреть, как будут рыться в твоих вещах те, кто придут обыскивать твой дом, боишься представить себя – жалкого, униженного, в сотый раз повторяющего одни и те же показания перед равнодушными судьями... Ты знаешь, что не выдержишь этого, и потому тянешь время, надеясь найти хоть какой-нибудь выход... Или ты уже нашел его и теперь набираешься решимости? Ведь это не так уж и сложно... Написать прошение об отставке, признать изобретенное тобой лекарство пустышкой, ни на что не годным плацебо, взять всю вину на себя, оправдав помощника, отнести бумагу в кабинет Лейднера... Наврать в глаза Карлу и торчащим возле входной двери людям Артура, сказать, что тебе нужно какое-то волшебное снадобье, которое хранится у тебя дома в тайнике, что важна каждая секунда, поэтому ты поедешь за ним сам... Замести следы, уничтожив до капли то лекарство, которое давали Эльзе, спуститься по лестнице, вздрагивая при каждом звуке и надеясь, что Лейднер не вернется хотя бы в ближайшие полчаса, на улице вскочить в первый попавшийся экипаж, добраться до дома, за считанные минуты собраться, взяв с собой самое ценное и уничтожив то, что забрать не получится... Ты обдумываешь детали, значит, ты уже решился, и нет смысла мешкать. Ты не готов платить за свою ошибку, но ты можешь не позволить другим повторить ее... Пусть так и будет.
Конрад склонился над больной, зачем-то коснувшись тыльной стороной ладони впалой щеки. Нелепая попытка попрощаться, которая не нужна ни ему, ни ей, но просто взять и уйти было бы не по-людски.... Эльза со свистом втянула в себя воздух и приоткрыла глаза. Когда-то ярко-зеленые, как весенняя листва, теперь же – почти серые. Кажется, она ненадолго пришла в сознание и теперь пыталась что-то сказать, беззвучно шевеля опухшими, искусанными в кровь губами. Конрад наклонился еще ниже, напрягая слух, но так ничего и не расслышал. А в следующую секунду Эльза снова закричала...
Он поднялся на постели рывком, сбросив на пол сбившееся в комок одеяло. Руки тряслись, но Конрад все же нащупал стоящую возле кровати кружку с водой и в несколько глотков осушил ее. Встревоженная столь внезапным пробуждением хозяина кошка спрыгнула на пол и немедленно слилась с ночной темнотой.
Зажечь свечу удалось лишь с третьей попытки. Маленький язычок пламени слегка отогнал удушающую черноту, тянущуюся к нему со всех сторон. Конрад вглядывался в огонек до рези в глазах, пока сдавившая верх груди боль слегка не разжала когти. В его возрасте следует беречь сердце, и он старался не нагружать себя лишней работой и физическими усилиями, но перед лицом ночного кошмара оказался совершенно безоружен. В последний раз подобный сон приходил к нему давно, не меньше семи лет назад, к тому же он не был так безжалостно точен и четок. Это был всего лишь сон, а не ожившее воспоминание, вывернувшее привычный мир наизнанку и заставившее заново прожить минуты, которые вряд ли удастся когда-нибудь забыть. Всего лишь сон...
Лицо Эльзы до сих пор стояло у него перед глазами. Болезнь исказила его почти до неузнаваемости, в нем с трудом угадывались черты миловидной улыбчивой женщины, по примеру Карла называвшей Конрада мастером и увлеченно внимавшей его рассказам о природе различных веществ и явлений... Она даже собиралась ходить к нему на лекции, но Артур со смехом отмел эту идею, посоветовав жене побольше заботиться о пеленках и распашонках для будущего малыша. Вскоре она родила двойню, и о столь экстравагантных фантазиях было забыто, но это отнюдь не уменьшило взаимной симпатии между женой капитана королевской гвардии и немолодым лейб-медиком. Все было прекрасно, пока однажды Эльза не слегла с какой-то хворью, которую поначалу приняли за обычную простуду. Когда же стал известен настоящий диагноз, Конрад почти не нервничал, напротив, он сам успокаивал Артура, уверяя, что совсем недавно нашел способ излечить болезнь... Каким же самонадеянным болваном он был тогда. И каким невнимательным тупицей – вчера днем.
Ложиться вновь Конрад не стал. До утра оставалось не так уж много времени, и тратить его на бесполезные душевные терзания он не собирался. Безжалостно выпотрошив ящик письменного стола, бывший лейб-медик принялся разбирать бумаги. Необходимо было решить, какие из них могут пригодиться в столице, а какие лучше отдать селянам для растопки печи.