Назавтра, сидя перед зеркалом, Роза красилась, причёсывалась, продолжала готовиться:
-- Быть на виду у профессора и всей этой кодлы. Тогда смогу держаться. Не подходить к Вике, Гюле. А то вдруг заплачу. Это хорошо, что он умер. Значит, не разлюбил, не бросил. Хороший конец.
Черное не надевать. Она выбрала сине-зеленый костюм, закрытый, но не мрачный. Вчера ночью, лежа без сна, она вспомнила про чёрное платье. Встала в темноте, собрала все лоскутья, завернула всё вместе в газету, вышла в темный, тихий двор. Все спали. Лишь у Агигят слабо горел свет- из- за ребенка. Но там тоже спали. Роза прошла к подъезду, где стояли мусорные баки и бросила сверток в самый средний . Потом вернулась, легла, попыталась перевести свое горе в другое русло, поплакать за счет платья: сколько денег кошке под хвост, такую прекрасную ткань перевела -- но не помогло. Плевать на деньги и ткань!
Итак, держаться. Не давать им пищу для злословия. Может, принять какой-нибудь транквилизатор? Но ничего, кроме валерьянки, в доме всё равно не было. И неизвестно, как подействует. -- Роза никогда никаких психотропных средств не принимала.
Вечером, после всего, сидя у Вики, они курили и пили коньяк из плоских хрустальных рюмок. Виктория Леопольдовна во внебольничной жизни была художником интерьера. Попавший к ней гость забывал, что только что карабкался сюда по гнилым деревянным ступеням мимо помойки и мусорных ящиков, щедро посыпанных хлоркой. Вика жила в таком же доме, что и Роза, но только в Крепости, самой старой части города, недалеко от Девичьей башни. Трещина в стене, которую безуспешно пытались замазать ещё до Викиного рождения, была при крыта замечательной гирляндой, а выбоины в мраморном подоконнике заставлены керамическими цветочными горшками. Давно стемнело, но хозяйка не стала включать свет, а зажгла свечи в фарфоровых подсвечниках.
-- Не могу привыкнуть без мамы. Страшно тут одной.
Викина мама умерла полгода назад, прожив восемьдесят лет.
-- Да тут от одной этой картины страшно. Зачем ты её держишь?
Напротив в багете висела картина -- женская голова с распущенными волосами на поверхности океана.
-- Ты что, не видишь? На меня не похожа?
-- Как вилка на бутылку. -- Роза встала со свечой, подошла к стене.
-- Ты смотри, а я не замечала. Действительно, портрет, теперь вижу.
-- Это Гриша Бурмин нарисовал, из наркологии. Мне в подарок.
-- А я подумала, что какой-то художник.
-- А он и есть художник. Окончил в Ленинграде, работал всё время.
-- Пока не спился.
-- А он и не спился. Его Блёйлер спасает. Нет худа без добра. Он и сейчас у Этибара работает.
-- А я из больницы никогда, ничего домой не приношу. Чтоб заразу не заносить.
-- Какую ещё заразу? Ты что, веришь в вирусную теорию?
-- Не "верю", а своими глазами вижу, что так и есть. Доказывать не собираюсь.
-- Рехнулась на старости лет.
"Рехнулась семь лет назад", - подумала Роза, с болью отгоняя выползшее воспоминание.
Помолчали, покурили в темноте.
-- Ты представляешь, мама на меня всю жизнь по редакциям писала.
-- Да ну. Я не знала.
И вправду. Викина мама тетя Сима писала лет сорок пять назад в "Пионерскую правду", что Вика не соблюдает пионерские заповеди, пусть настоящие пионеры её осудят, потом, попозже, писала в "Комсомольскую правду", а потом уже просто в "Правду" и в журнал "Партийная жизнь", хотя Виктория партийной жизнью нисколько не интересовалась и не была никогда в партии. Заведующей отделением она стала благодаря предыдущему главврачу, который был изгнан в своё время усилиями профессора -- за строптивость. Они вспомнили политзанятия, которые ещё не так давно проводил парторг Семен Семенович.
-- Помнишь, закрывали дверь, а Люда приносила пирожные, чай.
-- А пирожные брали у Дадаша, в кафе. Я уже и названия забыла: как там, петишу, эклер.
-- Пили чай, болтали. А потом Семен Семенович говорил: "Ну что, проработали тему, вопросы есть?"
Роза слабо засмеялась. А Анатоля на собрания не допускали, не полагалось ему там сидеть.
-- Давай, Розка, ложиться спать.
На следующий день Роза не пошла на работу, больничный лист ещё не кончился. Но если бы она слышала разговоры на кафедре, ей было бы легче.
-- А Роза Марковна замечательно держалась. Ни за что, никогда не скажешь, что между ними что- то было. И выглядела идеально.
-- Сильная женщина, -- сказал Расим Султанович. -- Сильный, уравновешенный, подвижный тип. Выдержка, стопроцентный самоконтроль, ничем себя не выдаст. Всю жизнь в психиатрии, всё это профессиональные черты.
-- Она ведь истероидная, -- возразил Пузатик. -- Никто не слышал, какой тарарам она может закатить?
-- Все слыхали. Но это не стихийно, а так, для разрядки. Любит сцену. Она немного демонстративная, я согласен. Но что за женщина, если у неё этого нет?
Расим Султанович симпатизировал Р. М. и даже тайно примерял себе роль Анатоля, хотя по возрасту (и положению) она подходила ему ещё меньше, чем Анатолю. "Но она никогда не смотрела на меня, как на мужчину", -- думал Расим. Тут он немного ошибался -- Роза не раз обращала внимание подруг на Расимчика, какая он прелесть, какой умничка. И даже говорила: "Поцеловать его хочется!" Кто знает? Ведь жизнь ещё не кончилась.
Ничего ещё не кончилось. Превращения материи бесконечны. То ли из волн, то ли из частиц получаются атомы, из атомов -- молекулы, из молекул -- организованное живое вещество, которое продолжает быть живым, но обращается снова в волну, в свет, так, что ли? Поэтому ничего безвозвратного и оконченного нет. Пока кто-то о чем-то помнит, оно существует. Поэтому не говори "никогда", не говори "навсегда". Не говори: я люблю тебя и буду любить вечно, не требуй взамен этого ненадёжного обещания любви и верности навсегда. Не говори: будет так, как я хочу и не иначе. Разве не скучно наметить себе линию жизни до самого конца и следовать ей, отвергая все возможные варианты? Ведь если сравнить живую реку с каналом между каменных барьеров, лучше ведь быть рекой.
А сейчас мы словно обитатели большого, неустроенного, нелепого, медленно горящего дома. Кто-то собрал своё имущество и ушёл. Кто-то заливает огонь и восстанавливает, что может. А кто-то пытается продолжать прежнюю жизнь, вопреки всему надеясь, что ещё вернутся те, кого любишь. Отказаться от надежды -- это невозможно. Очень трудно ждать. Но ещё труднее не ждать. Может быть, упадёт на нас прогоревшая крыша и погребет нас всех. А может, прийдут дни, когда будем вспоминать наш пожар, удивляясь, как удалось всё это пережить.
Баку, ноябрь 1993.