Дополз я, когда уж совсем стемнело. Опустил дрожащие пальцы в волну, донёс жалкие капли до растрескавшихся губ – ну и довольно. Выпростанная из-за обшлага грамотка шлёпнулась грязным комком в воду, отяжелела, намокая… Поплыли чернила… Поплыла бумага… Поплыло сознание моё… Слава богу, слава богу.
II
Сразу опосля Воздвижения мы с Куспаном подрядились тёлку перевезти с Яру на нагорную сторону. С этого всё и началось.
Тётка моя, Марфа Спиридоновна, сговорилась о продаже с лапотниками да и заявилась ко мне кланяться: подсоби да подсоби, Сёмушка. Ну что с ней, с вдОой дурой делать? Вот и пошёл к Куспану – у него ладная барка, широкая, крепко на волне стоящая. Хитрый татарин пожевал губами да и заломил цену несуразную. Токмо не на того напал. Не преминул я напомнить про дюну бахчевую, что уступил ему у прошлом годе. Славное местечко, поливное – недалече от заводи. Тот, само собой, удивился, напрягся, вспоминаючи, да так и не упомнил никакой дюны. Но цену всё ж таки скостил. Раза в три от прежней. Оно и ладно.
Тёлку мы доставили благополучно. Барку она, конечно, всю обгадила – ну да нехай тётка опосля её сама и отмывает, её забота. А мы животину в Лапоть отвели и деньгу получили причитающуюся. Возвращаясь к причалу, я уж мечтал о щах да пирогах, коими нас по возвращении потчевать станут. Небось, и штоф на стол Марфа Спиридоновна выставит, не зажмёт сделку обмыть…
По Волге прошлёпал колёсный пароход, разбавляя голубое осеннее небо чёрным дымом. Сидя на белых валунах и перекусывая густо посыпанными солью помидорами с хлебом, мы проводили его взглядом и начали грузиться на барку. Отчалили.
- Эй! – окликнул нас человек с берега. – Перевезите, люди добрые. За оплатой дело не заржавеет.
Мы с Куспаном переглянулись. Вертаться ли? Уж больно харя у мужика того бандитская. Но тут из зарослей прибрежных вынырнула запыхавшаяся молодайка с туго спелёнутым младенцем на руках, притаилась настороженно за мужиковым плечом, и Куспан решительно направил барку к берегу…
* * *
Младенец орал неостановимо. Надрывно. Верещал как порося, заходясь в визге, закатываясь, почти задыхаясь. Баба пыталась сунуть ему грудь, которой он замечать не желал. Трясла его, качала – всё без толку.
У меня уж голова трещала.
- Заткни выродка свого, гульня, - хрипло и зло выдавил сквозь зубы попутчик наш. – Пока я не выбросил его за борт.
Баба, спав с лица, ещё усерднее затрясла ребёнка, прижимая его к себе дрожащими руками.
- Ты тут не очень-то, - вымолвил я неуверенно и сам себя не услышал: младенец, словно ему черти под хвост перцу подпустили, так вдруг завизжал, словно до сих пор только разминался.
Случилось всё быстро, я и ойкнуть не успел.
Мужик взвился с места и успел цапнуть вопящий свёрток огромными, словно грабли, лапищами – но тут же рухнул на колени, а опосля медленно завалился набок, головой в коровьи лепёшки.
Куспан опустил весло, оперся на него.
- Кто таков? – спросил хмуро у белой, как полотно, бабы.
- Каторжник беглый, - ответила та хрипло.
- Надоть связать его, - подумал я вслух.
- Ну так и свяжи, - одобрил Куспан. – И за проезд с него возьми. Да поболе. За хлопоты доставленные.
Я обшарил мешок, карманы и пазуху разбойника. Денег оказалось немного, и всё боле медяки. Зато под руку попала бумажка. Старой выделки, по всему видать: плотная, грубая, изжелтелая. Расписная. Над ней я и завис до конца пути. А опосля Куспану показал.
Когда барка причалила к берегу, я посоветовал бабе занести дитёнка к фельдшеру. А нет – так к бабке Востулихе. Говорят, она ловко заговаривает и грыжу, и сглаз.
- Слушай сюды, - сказал ей Куспан. – Мужика твого мы свезём ныне в Саратов, сдадим куды следовает. А ты о случившемся болтай поменьше. Люди не любят знаться с теми, кто с каторжниками вожкается, поняла? А уж мы смолчим ради блага твого…