— Что, я плохо проблемы решаю? — как-то так саркастично заломил он бровь и хмыкнул.
И не расслабился, вообще. Но держал ее крепко. Даже чересчур, пожалуй. Как бы новых синяков не было. Подтянул еще ближе к себе.
— Проблемы ты решаешь шикарно, — рассмеялась Таня, не совсем понимая его настроение. — В этом и проблема. — Скаламбурила. — Вон, как на тебя все женщины моего коллектива пялятся. Бесстыжие. Всем бы штрафы назначила. — Она шутливо нахмурилась.
Казак пару мгновений недоуменно посмотрел на нее, а потом сам засмеялся. И обнял так, что приподнял даже Таню, усадил поверх своих коленей. Расслабился.
— Ты что? Ревнуешь, Зажигалочка? — заломив бровь, но уже иначе, самодовольно, тихо и хрипло протянул он.
Она откашлялась. Как бы поняла, почему у Казака голос сел. Самой желание в голову с ходу ударило. Жар прошел по телу. Пришлось вдохи лишние делать. А он, словно специально, держал крепко. И гладил все, до чего руками добраться мог. Забрался алчными, горячими пальцами под майку.
— Ревную, Казак, — призналась честно, прижавшись лбом к его лбу, губами к его переносице. — Просто до жути. Даже страшно немного, что так сильно.
Он запрокинул голову сильнее. Между ртами — миллиметр. И его ладони под ее майкой обжигают спину, заставляя вспоминать все, что он может и так часто с ней делает. Как заставляет ее кричать…
— Ты не влюбилась в меня, часом, Зажигалочка? — а голос у него еще больше сипит.
И взгляд такой… Господи! Если бы можно было сказать, что глаза “обгладывают”! А ведь так и казалось. И в голову ничего другого не приходило.
У Тани не просто дрожь по позвоночнику. Всю затрясло, каждую мышцу, будто норматив по бегу в институте сдала только что.
— Похоже, влюбилась, Виталя, — у нее голос срываться начал.
И жарко так. Только не от солнца уже. Майка мешала. И шорты. Им обоим.
— Мы уже можем всех на фиг послать и домой уехать? — прошептал он ей в рот, начав снова целовать так, словно съесть хотел. Или уже пировал ею. — Я и так без тебя почти сутки. Не хочу с этой толпой делиться. Самому мало. Чтоб, моя только. Без идиотов этих… Глазеют на тебя дурными глазами…
— Казак? — отрывается на секунду, но он вновь ее рот на себя тянет. — Ты что, тоже ревнуешь? — хочется смеяться от какой-то эйфории, восторга. И стонать от всего, что он в ней будит. — Неужели, и сам влюбился?
Виталий смотрит жадно. Гладит горячо так, кожа пылает.
— Нет, Зажигалочка. По ходу, я тобой заболел. До одури. До боли, когда ты не рядом. Знал же! Блин, как чувствовал, что ты меня в фарш перемелешь. И, что странно, мне по фигу. Хочу еще, больше… — шепчет прямо в кожу.
А ее трясет с каждым словом все жестче. От тона, интонации, смысла. И у самой сердце рвется от дурного какого-то счастья.
— Связался, на свою голову, — продолжает Виталий. — А ты мне череп вскрыла и себя туда засунула. Прямо в мозг. Трепанация, блин.
Таня расхохоталась от какой-то дикой и непривычной, странной радости.
— У меня есть в таком опыт! В трепанации, — захлебываясь смехом и его губами, признается. — И не только в этом. Я еще и кастрировать умею, Виталя, к сведению. Вот этими самыми руками. — Ерошит ему волосы.
Теперь он хохочет. А ее трясет всю из-за этого. Потому что сидит на нем. Потому что он ее в себя впечатал. И жаркий взгляд этих серо-зеленых глаз с карими крапинками всю ее покоряет.
— От таких экспериментов воздержимся, Зажигалочка. Я найду интересней занятие для твоих рук, обещаю! — и снова целует, почти кусает.
Его губы перебрались на ее щеки, скользнули на подбородок. Шея. Втянул кожу. Прикусил, заставив Таню застонать. И думать не получается. Хорошо, что далеко все. А она не в состоянии удержаться, прижимается к нему сильнее, вдавливает свои пальцы в его затылок, чтобы не прекращал. Свои бедра в его пах, ощущая, насколько он возбужден… И вдруг вспомнила, что он спрашивал три минуты назад, до этого взрыва.
— Черт с ними, со всеми! Поехали домой! — хрипло согласилась она, решив, что лучше уехать раньше, чем так себя и его мучить.
Да и от этих женских взглядов в его сторону, которые так бесили ее последние три часа, избавится.
Казаку другого разрешения не было нужно, видимо. Встал и потащил ее к машине, заставив Таню рассмеяться, несмотря на дикое возбуждение. И вспомнилось, как они из ресторана так уезжали недавно. С ним все время на грани, на каком-то пике безумном, с которого вниз смотришь и голова кружится. И страшно. И эйфория по мозгу бьет. Грудь нараспашку и сердце сжимается, словно бешеный ветер бьет в лицо. Дыхание давит…
Страшно, да… Но и без этого ощущения уже представить себя не можешь!
Влюбилась, однозначно. И не боялась признаться. Что дурочку из себя строить? Смысл? Из нее это чувство сочится, выплескивается, просто, через край. Не утаишь.
— Тань…
У нее нет сил. Правда. Все из нее выпил, выжал до капли. Не может отозваться. Даже глаза открыть. Свежий воздух, пикник, и сам Казак — все измотало. Да и сколько сейчас? Часа два ночи?
Только слабое:
— М-м-м… — в ответ.
Казак хмыкает. Она ощущает, как пружинит матрас и он снова впритык. Просунул руку под ее затылок, затащил ее голову к себе на плечо. А она ничего не может. Как кукла. Но как же хорошо, мамочки!
— Зажигалочка, — тянет хрипло Казак. И смеется. Похоже, она его тоже вымотала. — Глазки открой, свет мой ясный, — его ладонь накрывает ее щеку и поворачивает лицо Тани.
Она просто не может. Тело будто не ее. Вообще не слушается.
— Зачем? Меня и так все устраивает, — прошептала почти беззвучно.
Ткнулась ему в щеку носом. Улыбнулась. Сама себе напомнила слепого котенка, который на запах матери тянется. Так и она. Никак Виталием не надышится.
Он тоже улыбается. Она кожей это чувствует. Обнимает ее двумя руками. И Таню снова в жар, несмотря на усталость. И под закрытыми веками вновь вспыхивают картинки: как он над ней нависает, погружаясь со всей силой в ее тело; как наматывает ее волосы на кулак, заставляя выгибаться, прижиматься к нему, пока сзади в нее вторгается, заставляя кричать. Не может с ним молчать, про всякую сдержанность забывает… А вторая рука ее грудь сжимает с жадностью. Нараспашку вся… Для него… И он ей кожу на затылке прикусывает, а Таню в дрожь от этого. И на кусочки разум…
Синяки точно будут. Засосы. Ну и к черту!
Знает, что прижимается к нему. И что он это чувствует. Вновь нападает на ее рот, и про новый вздох забывают оба.
— Так, замри, — отрывается он, смеется тихо, держа ее затылок. — Я ж не для этого лез.
Ее опять хватает только на:
— М-м-м? — зато, теперь уже с вопросительной интонацией.
На секунду даже глаз приоткрыла.
— Чего бы тебе хотелось, Зажигалочка? — шепчет на ухо. — Давай, хочу тебе приятное сделать. Порадовать. И не прогадать…
— Уже, — еле слышно снова.
Дыхания на слова не хватает.
— Не понял.
Казак наклонился ниже. Она чувствует его ухо на своих губах. Поцеловала, не удержалась. Скользнула языком, щекоча. Дразня. Знала, что его это будоражит. Да и ее.
Виталий рассмеялся и сжал ее. Перекатился на спину. Лег. Она на нем. Подбородок на груди. Сердце стучит под щекой. И ноги на его ногах. Хорошо так. Ничего больше. Сказка…
— Что ты сказала, Тань? Не услышал, — повторил вопрос Виталий.
Она все-таки приоткрыла глаза. Вздохнула от того, что он ее заставлял напрягаться:
— Говорю, уже. И приятно. И все, что хотелось. И не прогадал ни с чем. Не видишь, я в полной нирване? — лениво улыбается.
Хорошо до чертиков. А он снова ее в руках сжимает, как ненормальный. И улыбается так, что она забывает, как это происходит: ”выдох-вдох”. Что за чем делается?
— Я не о том, Зажигалочка.
Опять его губы на ее щеках. На веках. И она сдается, закрывает глаза. Слушает его сердце, его голос, вибрирующий в груди Казака.
— Что тебе подарить? Чего бы хотелось? Давай, не ограничивай себя…
Вот тут ее глаза просто распахнулись. Уставилась на Казака, вдавив подбородок ему в грудь. Решила, что прикорнула, и не так что-то поняла.