— А ты именно так это делаешь? Почему я еще не видел? — с легким наездом уточнил насчет ее вопроса.
— Может, я стеснялась, боялась тебя такими манерами спугнуть? — испытующе глянула на него Таня.
— Меня таким не испугаешь, Зажигалочка. Я на тебя подсел, как наркоман на дозу, — он подмигнул. — Можешь хоть матом ругаться и “Приму” курить, рассыпая пепел по полу, мне по фигу. Главное, чтобы делала это около меня.
Она широко улыбнулась. Но не расслабилась. И ключи все еще только теребила своими пальцами.
— Ездить далеко очень до клиники, — задумчиво протянула Таня, посмотрев на ключи. — Это же другой конец города.
— Я буду тебя возить, — тут же заявил он.
— А когда не сможешь? Тут маршрутки, хоть, ходят? — она с сомнением приподняла бровь.
— На фига тебе маршрутки, такси есть…
— Так разориться можно, Виталь, — рассмеялась Таня.
— Я тебе все расходы оплачу, — хрустнул суставами кулаков.
Она же передернула плечами. И даже скривилась.
— Я сама неплохо зарабатываю, мне на все хватает, Виталь, и с тебя деньги тянуть не собираюсь. Не ради денег с тобой. Или, тогда, давай вскладчину… Хотя, не уверена, что сильно тебе в бюджете помогу, — она нахмурилась сильнее.
— Да ну, на хрен! — не выдержал он, ругнулся. — Я тебе водителя личного дам, Таня! У меня их три в штате, маятся. Вот, обеспечу человека работой, когда сам не смогу подвезти, а тебя — транспортом. Все, этот аргумент — отклонен!
Он шумно выдохнул и, протянув руку, взял свои сигареты и зажигалку со стола. Прикурил. Затянулся. Выдохнул дым. Заломил бровь и посмотрел на то, как она кусает губу.
Снова затянулся.
— Давай, Танюш, спрашивай, что тебе там знать надо, чтобы сегодня ко мне переехать? — Казак вздернул бровь. — Вскрывай мне грудную клетку и мозги. Уже ж, и так, там обустроилась, по ходу.
Она прикусила губу. Вздохнула и, кажется, “рубанула с плеча”:
— Ты иногда непонятно реагируешь на мои слова или поступки… Ну, так. Будто я тебя обижаю очень. Весь такой уверенный и нахальный, даже. А потом, враз, прям “несет” от тебя обидой. Почему, Виталь? Я все время опасаюсь теперь. Не понимаю, где твое “больное место”, - она неуверенно хмыкнула, видимо, вспомнив их разговор в кинотеатре. — А причинять боль — не хочу вообще.
Он вновь затянулся. Отвернулся и посмотрел на дом. Запрокинул голову, любуясь на небо сквозь какую-то дымку, повисшую в воздухе.
Не хотел говорить ничего о себе, если честно. Но, если только на таких условиях она переедет… По фигу. Все нутро наружу вытащит, с кишками, лишь бы она утолила свой аппетит и приняла от него — его самого и то, что Казак дать хочет. Все…
Он отставил в сторону руку с сигаретой, не торопясь отвечать, и наклонился к ней. Жадно прижался губами к коленям, спустился ниже, прикусив голень, заставил Таню взвизгнуть, дернуться и рассмеяться. Добрался губами до щиколотки.
— Отпусти, Виталь! — Таня хохотала, пытаясь отодвинуться. Боится щекотки? Он запомнит. — Не надо, — заливалась она смехом. — Ну, Казак, я же босиком ходила по всему твоему двору! Ну что ты творишь? У меня ноги грязные, а ты губами по грязи…
Он захохотал так, что отстранился все-таки, и запрокинул голову, так и держа руку с сигаретой в стороне. Не мог сейчас затянуться из-за смеха этого.
— Грязь? — еле вдохнув, Виталий уставился на улыбающуюся Таню.
Перевел глаза на ее ноги. Бл***! Каждый пальчик бы облизал! Опять укусить ее захотелось.
— Что ты знаешь о грязи, Таня? Где ее там увидела? — покачал головой и вновь затянулся.
Она нахмурилась, хоть и видно, что не всерьез.
— Я серьезно, Виталь! — попыталась его вразумить, видимо. — Ты хоть представляешь, сколько там микробов? А яйца гельминтов? А споры грибов? Их там миллионы, даже в самом чистом дворе и на ухоженном газоне. А ты — в рот…
Он снова заржал. Реально пробрало его, не удержался. Вдавил сигарету просто в каменную ступеньку, рядом с собой. И за эту самую ногу ухватил ее, дернул на себя, перетащив взвизгнувшую Таню на свои колени.
Обхватил руками крепко так, что понял — переходит черту.
— Я эту грязь — горстями жрал, Зажигалочка, — впился ртом в ее кожу, целуя подбородок. Сиганул, как с обрыва в холодную воду. — Вместе с отбросами, все свое детство, пока мать упивалась до белой горячки. И грелся, прячась с двумя собаками, которых ты так любишь, в подвале дома. Вместе теплей. И не так страшно от старших бродяг отбиваться. Так — меньше лезли.
Оторвался от нее и посмотрел в глаза замершей Тани.
Она смотрела ошарашенно и с каким-то испугом. Даже с болезненностью какой-то. Может, держит, все же, слишком сильно? Или ей страшно от его слов стало?
Но не мог сейчас ослабить тиски-объятия ни по одной из причин.
— Достаточно информации, Зажигалочка? Или еще вопросы есть? Давай, не стесняйся! У меня сегодня болтливое настроение, прям так и хочется все о себе выложить, — хмыкнул он.
Она вздрогнула от его сарказма. Но глаза не отвела.
— Где сейчас твоя мать? — тихо спросила Таня. Подняла руки и обняла его за шею.
Не испугалась? Не затошнило ее от него?
Хорошо. Век бы так с ней на руках сидел. И не отпускал бы.
— Умерла лет пятнадцать назад. Не вышла раз из запоя, — снова начав целовать ее шею, прикусывая кожу, передернул он плечами. Не то, чтобы собирался прямо сейчас ее здесь в беседке на столе раскладывать. Уткнулся носом Тане в макушку. Ему необходим был ее запах и ощущение Тани на своих губах, щеках, пальцах. Чтобы забыть другое, старые запахи и ощущения, из этого детства. Череп рвало от того, что сейчас это своим ртом говорил, ворошил зачем-то. Почти ждал, что вот-вот вонь в воздухе пойдет, как от дерьма, в которое ступили, не заметив.
— А отец? — Таня прижалась к нему сильнее.
Казак хмыкнул еще саркастичней.
— Мы с этим типом никогда знакомы не были. Сомневаюсь, что и мать знала, от кого залетела, — прикусил мочку ее уха.
Таня протяжно, судорожно втянула в себя воздух и наклонила голову, опустив ему на плечо. И продолжала обнимать. Она — его. Крепко.
— А я тоже отца не помню, — вдруг сказала Таня. — Хотя мне пять лет было, когда он погиб. Но я почти ничего не помню. Так, какие-то смутные картинки, запахи, ощущения, вперемешку с рассказами мамы уже, с образами с фото.
Он даже вздрогнул. Как у нее так выходило?
Парой слов, одним касанием, жестом — возвращать его в реальность и всю муть из души — осаждать на дно. Туда, где ей и место. Хорошо так…
— В аварии? — уточнил Казак, с радостью переключившись на ее прошлое. От своего и так выворачивало. Может, из-за этого его Зажигалочка к машинам равнодушна?
— Почему? — удивилась Таня. Слабо улыбнулась, повернув голову так, чтобы на него посмотреть. — Нет, при исполнении. Он служил в органах. Капитаном был, по рассказам матери. На каком-то задержании, что-то пошло не так. Его убили. Мать нас с братом сама долго тянула. Хоть, конечно, и трудно было. Правда, сейчас я это больше понимаю, чем тогда.
Охренеть.
Он немного отодвинулся и посмотрел на свою Зажигалочку. Вот это прикол.
Опять хотелось рассмеяться. Нет, заржать. “Сюрпрайз!”, как орут все эти иностранцы в кино своих. Танюшка его — дочь мента, оказывается. Не то, чтобы его это напрягло. И близко нет. У них сейчас все, что на виду — легально до жути. А иное… оно или в прошлом, или так “замазано”, что никто не прикапается и не докажет.
В общем, весело. Но какая разница, по факту?
— А мать твоя, кем по жизни была? — поинтересовался он, гадая, не ждет ли его еще какой сюрприз? Вдруг, прокурор, к примеру?
А че?
— Бухгалтером. Сначала просто, потом — до главного повысили. У нас, на абразивном комбинате, — опять устроившись на его плече щекой, спокойно ответила Таня.