И от этой боли мысли еще больше путались.
— Что еще?
— Все, что было необходимо, я тебе уже это говорил, Танюша.
Виталий сгреб ее в охапку и прижал к своему боку. Вытащил на себя, уложил сверху. А она даже не поняла, что снова плачет. Прижалась к его коже, дышит им, слушает его сердце, ощущает, как грудная клетка Виталия от его дыхания движется — и плачет. Слезы капают на него.
Как это принять? Как пережить? Что делать? Как для себя осознать и смириться? И ведь оторваться не может. Сил нет отстраниться, лишить себя его касаний, присутствия, тепла.
Больше ничего не спрашивала. И Виталий ничего не говорил. Так и лежали. Молча. И оба так и не уснули больше. Она просто не могла — голова взрывалась от мыслей, которые не выходило осознать: рваных, путаных, горячечных. А он… не знала Таня. Может, Виталий просто ее сторожил, чтобы быть уверенным, что не денется никуда, если он уснет. Но стоило Тане хоть как-то пошевелиться, тут же за ней тянулся и из кольца своих рук не выпускал.
Дотянули до рассвета. Неясно на какой выносливости долежали. На чистом упрямстве, наверное. Оба. Пока будильник не включился.
Таня потянулась, чтобы выключить. А Виталий дернулся как-то судорожно, вцепился в нее руками, не пуская. Кажется, все же задремал под самое утро. А она его растревожила своим движением. Испугала, что вырывается?
Замерли, глядя в глаза друг другу. Ее заплаканные. Его сонные, настороженные, напряженные. Тоже красные, усталые.
Зажмурилась, убеждая себя, что от недосыпания глаза печет.
— Мне на работу надо.
К чему сказала? Он и так это знает. А вот Таня вообще не представляла, как сейчас работать будет. После этой ночи. С такой разрухой в голове и душе.
— Да. Отвезу. У меня тоже встречи…
Пауза.
Тишина повисла. И Таня зажмурилась. Спрашивать или нет, что за встречи? С кем? Или снова ложь?
— Таня, — тихо позвал ее Виталий.
По имени. Ни разу после ее крика прозвище не упоминал. Но она так и лежала с закрытыми глазами. Сил не было смотреть. Эта ночь ее разрушила — душу и мозг размозжила. И как себя собрать, как прийти в себя, она еще не успела придумать.
— Танечка…
Надавил ей на затылок, прижал ее лицо к своему. Кожа к коже. Губы к губам. Начал целовать. Руки жадные, по спине, по плечам, пальцами в волосы. Перекатился, подминая ее под себя. Окружил со всех сторон.
А ее надвое, на части разрывало. Как “разрушилась” ночью, так до сих пор не могла себя собрать. И от его страсти, от его прикосновений — только хуже. Потому что тело в дрожь, в жар, в безумие страсти бросает, тянет к нему. А в мозгу пульсирует “Ты убивал? Да. Что еще? Все…”
Она закричала, упираясь ему ладонями в плечи. Дикий какой-то стон. И не плач, и не ор. Словно боль эту, раздрай душевный — из себя наружу пыталась выплеснуть. А оно не выходило. Цеплялось за мозги, за внутренности, за легкие, по артериям пульсом текло — разрывало.
— Отпусти, Виталь, — прошептала как-то жалко ему в рот, умоляя. — Не сейчас. Дай мне это хотя бы осознать. Обдумать. Отпусти! — в конце снова крик.
Он сжал ее плечи. Обхватил голову ладонями, загребая волосы в жмени. Держит крепко. Вся под ним. В его власти. Чувствует это мощное, сильное тело. Такой большой. В его же власти вся сейчас, не противопоставить ему ничего. И ощущает, как застыл, стиснул челюсти, как мышцы напряглись. Недоволен. Обиделся. Злится?
Никогда не боялась его.
А в этот момент… Не знала. Не смогла бы ответить: боится его или нет? Но раньше, ведь, и вопроса такого не возникало…
— Любишь? — резко, сипло, как-то зло… но и жадно. Со страхом, который она услышала, хоть он, наверное, и не хотел показать.
И так натянул ее пряди, что выгнулась.
Заставил-таки посмотреть прямо в глаза. Родные такие, и крапинки эти, чертовы! И совсем незнакомые, ведь! Но и соврать ему не сможет. Да и не привыкла врать.
— Люблю…
Всматривается, словно проверяет. Будто душу под микроскопом через глаза рассматривает. Выдохнул. Расслабился немного. Опять поцелуем на ее рот набросился. Но теперь недолго. Ослабил хватку. И поднялся. Ее потянул за собой.
— Ладно. По ходу разберемся.
Он не отпускал ее ни на шаг. Даже душ принимали вместе. Словно Виталий не доверял, опасался, что стоит отвернуться — и Таня исчезнет. Испарится за мгновение. Рядом сидел за завтраком. Курил. Ничего не ел, запивая свои сигареты кофе. И не мигая, смотрел, как она давится, пытаясь в себя что-то впихнуть. А оно не лезло. Таня даже не смогла бы объяснить, зачем, вообще, пытается. Голода не было. Ее выворачивало от вида еды и запаха.
Сдалась, в конце концов, отодвинула от себя резко тарелку. Не рассчитала силу. Да так, что та слетела со стола и разбилась. Осколки керамики разлетелись по полу вперемешку с творожной запеканкой, вилка зазвенела о плитку, отскочив в другую сторону.
Как их жизнь…
Таня заторможено наблюдала за этим несколько секунд, пока не дошло окончательно, что случилось. Охнула, подскочила, дернулась, собираясь убрать. Виталий резко поднялся, бросив окурок в раковину, и перехватил ее. Обнял.
— Дай, уберу, — прошептала, не глядя на него.
— Домработница уберет. Мы ей платим за это, — отрезал Виталий, не отпуская.
Прижал к себе. А она — как кукла. Руку поднять не может. Тело какое-то ватное. Бесчувственное. Словно стержень из нее выдернули. Ничего не может. Соображает и то с трудом.
И он это видел, понимал, Таня ощущала недовольство, неуверенность и напряженность Виталия, кажется, просто не знающего, что сейчас делать с ней и ее состоянием. Как поступать? И она не знала.
— Поехали, обоим не помешает на воздух выйти. Развеемся, — видя, что она так и стоит истуканом, наконец, решил он.
Таня не спорила. Натянула куртку, взяла сумку и телефон, и вышла во двор.
Как доехали — не запомнила. Смотрела в окно, а не видела ничего. И о чем думала всю дорогу — не смогла бы сказать. Вроде бы ни о чем. И обо всем сразу. С удивлением уставилась на клинику, когда Виталий остановился. Показалось, что минута-две прошло, а выходит — почти полчаса.
— Я заеду за тобой.
Виталий протянул руку и погладил ее щеку. Отвел волосы за ухо. Наклонился и поцеловал в губы. А она все в том же ступоре и не чувствует ничего.
— Хорошо, — прошептала ему в губы.
Если честно, автоматически, не задумываясь, что говорит. Как-то нервно, резко отстранилась, будто отдернулась. Виталя сжал зубы, отчего его щеки снова прорезали складки, придавая настороженный, злой вид.
Но она ничего не сказала в свое оправдание или для объяснения. Просто кивнула, неуверенно облизнув губы, и вышла из машины, пока он вновь прикуривал. Хотела сказать, напомнить ему, что нельзя столько курить, вредно… и не смогла. Внутри все дрогнуло, но губы так и не произнесли слова.
Опустошенность прошла. Схлынула. Изнутри вены обожгло…
Но Таня только посмотрела на Виталия долго-долго, держа двери авто открытыми. Он тоже застыл, выдохнув дым, и так же напряженно, тяжело и сумрачно смотрел на нее. И, из-за этого, может, так больно снова стало внутри, что Таня даже задохнулась, закашлялась от дыма. Но покачала головой, когда он потянулся к ней через сиденье. Еще раз кивнула и захлопнула дверь. Пошла к клинике, не оглядываясь. А внутри все просто пульсировало, лопалось от боли. Каждая мышца, казалось, болела, каждая клетка…
Зашла в холл на автомате, осмотрелась, чувствуя себя сбитой с толку суматохой персонала, готовящегося к смене, оглушенной приветствиями, посыпавшимися на нее со всех сторон. Шумом и гамом ранних пациентов и тех, кто оставался в клинике на ночь. К горлу подкатил противный комок, и ноги задрожали. Таня вдруг поняла, что не выдержит, не справится сегодня. Нет у нее сейчас сил находиться среди людей, решать какие-то проблемы, улаживать конфликты. Ни на что энергии и эмоций не осталось.
Зря пришла. В своей бы жизни разобраться сейчас.
Сказала администратору, что простыла, и лучше отлежится дома. Оставила за старшего вместо себя Павла, анестезиолога, не обратив ни малейшего внимания на помрачневшего Вадима. Распорядилась, чтобы звонили, если уж совсем критическая ситуация будет. И снова вышла на крыльцо.