Но хоть источник и надежный, перепроверить все равно надо. И Казак это сам на контроль должен взять. Больше никому такое не доверишь. А мозги в сторону косят. И так и лезут мысли, а есть ли у Танюши хоть один приличный, теплый свитер, чтоб не замерзла. Пешком же ходит, не на машине. А Казак очень хорошо знал о том, каким противным и пронизывающим бывает этот влажный весенне-зимний ветер и зябкость, как он тепло из тела выдувает, ворует прямо. И сил с ним бороться нет. До костей промерзаешь…
Если заболеет, всыплет ей по первое число. Вот честное слово! И не посмотрит ни на что!
Кивнул адвокату, показывая, что все услышал, к сведению принял. И все проверит. Поблагодарил, дав четко понять, что не забудет и вознаградит, если все так и есть, как он рассказывает. И отпустил человека. Взял телефон и набрал сообщение, велев Тане прекратить дурью маяться и, или к ним домой поехать и нормально одеться (он водителя пришлет), или купить себе что-то нормальное, на карточке же денег достаточно!
Оставалось надеяться, что Таня прислушается, а не психанет.
ГЛАВА 19
Таня потеряла контроль над ситуацией и происходящим. Упустила в какой-то момент, и теперь никак не могла разобраться, как повлиять хоть на что-то? Как объяснить Витале, что так же просто невозможно?! А он и дальше игнорировал любые ее попытки держать дистанцию. Сказал, что это все — только «ее тараканы» и действовал по этому принципу. Приезжал через каждый день-два, практически, и плевать хотел на все ее попытки объяснить, что ей от этого только хуже.
«Мне тоже не в кайф, что ты не дома, а тут шляешься», пожимал он плечами, и на этом вся его реакция заканчивалась. Кофемашину сам новую привез, подключил. А она…
Ничего не могла она решить, ни с чем разобраться была не в состоянии, когда он постоянно и нахрапом рядом.
Несколько раз Виталий забирал ее домой. «К нему», старалась мысленно поправить себя Таня. Однако не могла не признать, что это не совсем так. Казак делал все для того, чтобы пространство воспринималось «их, общим», ничего не убрал и не спрятал. Все ее вещи на виду. И из одежды разрешал забирать по паре единиц, не больше, еще и в обмен требовал, чтобы в ее квартире не накапливался запас. Первый раз и притащил (ну хорошо, привез, но Таня все равно была против), чтобы она хоть что-то себе взяла. Заявил, что иначе плюнет на ее принципы и купит ей шубу. Из меха. Настоящего. И силком будет укутывать. Да, помнит, что Таня против шуб и меха в целом, но ему по хр**у. Потому что со всеми этими ее свитерами протертыми, никакое пальто не согреет. Так что ей вариант выбирать.
Зная Виталия, Таня поверила. И согласилась все-таки поехать «за вещами». И снова пыталась объяснить ему, почему ей так сложно и больно, и отчего она не может просто принять род деятельности Виталия.
— Пока думала, что я только машины продаю, нормально же было? — хмыкнул на это Виталий. — Вот и дальше так думай, — «порекомендовал», видимо.
А ей и плакать, и смеяться от его советов хотелось. Никак не выходило у них найти точки соприкосновения в этом вопросе. Она не могла понять, как к такому можно относиться настолько пренебрежительно? Это же жизни других людей, их судьбы, сломанные и попранные во благо себе?! А Виталий просто отметал ее аргументы, не заморачиваясь «над второстепенным», как он это называл. О его судьбе никто из этих людей никогда не пекся, так какого фига он о ком-то еще кроме себя, нее и Димки думать должен? Обойдутся.
Ее это коробило. И мучило. Потому каждый раз уезжала обратно в свою квартиру. Он психовал, злился, два-три дня не появлялся, только смс-ки писал, иронизируя над ее принципиальностью, называя ханжой. И Таня не спорила. Плакала в подушку. Но при этом и обойтись без Виталия она не могла. Была не в состоянии оставить дверь перед ним закрытой, когда он вновь приезжал.
И не из-за его угроз.
Она без него умирала. Раньше не понимала, как это, без кого-то «свет белый не мил», а сейчас — в полной мере прочувствовала. На своей «шкуре». И сколько бы не напоминала себе, кто он и чем занимается, не помогало. Тоска ее съедала живьем, изгладывала ночами, если Виталя не приезжал. А еще и страх, тревога изводили, стоило ей представить: где он может быть и чем заниматься. И звонить страшно, и неизвестность убивает секунда за секундой.
Но и плюнуть на все, закрыть глаза и жить, как живется — не могла. Сама понимала, что себя изводит и ему нервы тянет. И его обвинения в «двойных стандартах» не отрицала. Вообще, ни с одним обвинением не спорила, не могла. Видела, что и ему так же плохо и тяжело из-за ее «тараканов», как бы Виталий не бравировал своим непробиваемым наплевательским отношением ко всему вокруг.
И от этого — еще больней. Еще сложнее.
Таня искала решение, и не видела. И все чаще в такие ночи, когда одна была, его сигареты из комода вытаскивала. И уже не задыхалась, даже. Хоть и кашляла. Пусть глаза все еще слезились. Зато, с горем пополам, затягиваться получалось. С зажигалкой только сложно справиться было, никак не выходило у нее с первого раза прикурить, огонек не вспыхивал. Проще было спичками. А у Витали всегда так легко получалось…
Он заметил. Но не сказал ничего и не спрашивал. Не упрекнул, не смотрел косо, как половина персонала в ее клинике теперь поглядывали, или родные бы стали, узнай.
Виталий не осуждал. Не передергивал. Молча предлагал сигареты ей, когда сам прикуривал. С зажигалкой так ловко справлялся…
Она чаще отказывалась. На самом деле, ее тянуло курить только тогда, когда его рядом не было. Одну потребность пыталась заменить другой. Тоску по нему, дымом заглушить старалась.
А про семечки и не вспоминала уже, отчего-то.
А он теперь постоянно «забывал» у нее сигареты. Возможно, прекрасно понимал, что сама покупать — Таня стеснялась. И от этого она еще больший стыд испытывала. Пагубная привычка, которую в себе признавать не хотела. Как ее любовь к человеку, которого, спроси кто ранее, громко заявила бы, что ни за что не стала бы любить…
«Сердцу не прикажешь…»
И не только сердцу, как оказалось. И мозгам велеть не получалось, и телу своему, без него словно бы недоделанному; рукам, которые «ломало», если его не касались долго; обонянию, которое без аромата кожи Витали, только сигаретный дым и воспринимало, будто иные запахи исчезли вокруг…
Кошмарная ситуация. На самом деле. Будто попали в аварию и замерли в коме. И едва «теплятся» показатели жизнедеятельности. А улучшения нет.
И почему-то только ночами встречались. Что усиливало ощущение безысходности. Странно так, он днем не приезжал никогда. Правда, писал, да. И звонил иногда. И Таня теперь все время таскала с собой телефон, даже в операционную. Тут уже опасалась, что не так поймет, если не ответит. Патовое положение.
Краем уха она слышала обрывки его разговоров по телефону, какие-то дела, проблемы, что-то важное, что необходимо было как можно скорее решить. Предполагала, что из-за этого, вероятно, и занят все время. Но не спрашивала ничего. Не представляла, как вынесет, если еще что-то «такое» узнает.
И, несмотря на все это, каждый раз бросала в объятия друг друга их потребность, на грани, до боли, до засосов и следов, до крика. До безумия, когда ни о чем другом уже и не думаешь. Обо всем забываешь. Даже об элементарной безопасности, что уж вспоминать о здравом смысле? Нет полумер, не хватает сил быть нежными. Будто и тут пытаются каждый свое доказать, надрывая нервы и кожу.
Невыносимо. А как иначе — ни она, ни он не могли сказать.
Он подарил ей букет роз на восьмое марта, снова такой огромный, что неясно, как держать и куда ставить. И подарочный сертификат в салон красоты на крупную сумму. А Таня психанула. Не из-за цветов или подарка. Просто нервы «ни к черту стали», как Виталя говорит, этот сертификат — лишь повод для срыва.
— Что, совсем страшная стала? Уже не нравлюсь? — сразу «ощетинилась», хотя и брать, вроде, все еще не очень соглашалась. И не ждала подарка, не намекала, не требовала.