— Борис, Борис, — Леонид страдальчески поморщился. — Погоди ты, надо разобраться, кто их мог украсть.
— Господа, — Борис презрительно посмотрел на Леонида, — я наводил справки в Москве, я же вам рассказывал! Академик этот — элементарный махинатор и жулик. Он в России разворовал половину Института, а когда его оттуда вышибли поганой метлой, удрал сюда и продолжает свои делишки. Это же как дважды два. Жалко, что его в Москве посадить не успели. У нас же с недавнего времени начали происходить странные вещи. Крадут буквально все, ручки, бумагу, скрепки, липкую ленту, даже метки с надписью «Пусик». Не успеваем заказывать, как на следующий день все унесли!
— Борис, погоди. — Леонид покачал головой. — К сожалению, не так все просто. Шпиндели по-видимому начали пропадать больше двух месяцев назад, когда академика здесь еще не было.
— Был или не был, господа, я чувствую, что он в этом замешан! — Борис нахмурил брови. — У него могли быть и сообщники. Эдик, например, почему он неожиданно сюда приехал? Строит из себя идиота, а на самом деле присматривается по сторонам, ищет, что плохо лежит…
— Эдик мудак! — презрительно бросил Леонид. — Он до такого не додумается, мозгов не хватит. Я, Борис, больше склонен думать, что это наши русские, со сборки.
— Надо подумать, — Борис хищно оскалился, и глаза его загорелись недобрым огоньком. — Среди них много нечистоплотных людей, кто мог бы такое сделать? Тот из них, кто больше всего озлоблен на компанию, считает себя неудачником, получает мало. Да почти что каждый, у нас же одни бывшие профессора и доценты!
— Они люди жадные. — Леонид задумался. — Денег получают, прямо скажем, немного. Надо бы предложить Ефиму назначить премию за информацию о шпинделях. Наверняка в этой шайке кто-нибудь мог видеть, как их крали. Например, обратил внимание, что у соседа под столом газетный сверток лежит. Почему нет?
— К академику ниточки тянутся, помяните мое слово! — Борис, казалось, светился изнутри идейной убежденностью. — А с премией идея неплохая, на нее люди накинутся, как мухи на мед.
Слухи о премии распространились быстро, и я заметил, что бывшие советские специалисты еще больше втянули головы в плечи и, идя по коридору, старались не вращать головой, упершись взглядом в носки собственных туфель.
Проходя мимо центрального входа, я вдруг увидел, что дверь в компанию открыта настежь и в стоящий около входа грузовик несколько человек таскают картонные коробки с оборудованием.
— Вот так, на глазах у всех шпиндели прут! — пошутил я и тут же пожалел о необдуманной фразе. Пожилой бывший советский изобретатель с курчавой шевелюрой вздрогнул и укоризненно посмотрел на меня.
— Шучу, шучу! Да не смотрите вы на меня волком, — взмолился я, чувствуя неловкость. — Давайте я вам помогу.
— Вам, молодой человек, как я вижу, смешно. — укоризненно сказал он,
— А я, к вашему сведению, не пер никаких шпинделей. И вообще никогда в жизни ничего чужого не брал! — чувство юмора явно оставило его.
На следующее утро в компании произошло выходящее из ряда вон событие. Придя рано утром в кафетерий и запихивая в холодильник пакет с завтраком, я неожиданно заметил на стене странный листок. Листок этот висел между большим плакатом, обучающим работников компании правилам оказания неотложной медицинской помощи и другим плакатом поменьше, извещающим сотрудников о том, что любая дискриминация при приеме на работу, будь то по религиозным, расовым соображениям или просто по причине беременности, является нарушением закона.
Я подошел поближе. Листок оказался увеличенной ксерокопией карикатуры, вырезанной из какой-нибудь местной газетенки. На нем был изображен ковбой в широкой соломенной шляпе с дымящимся револьвером в руке, который с интересом смотрел под хвост лошадке, сделавшей подле себя на земле навозную кучу. В кучке испражнений художником были нарисованы какие-то чужеродные предметы, испускавшие свет, неумело изображенный толстыми штриховыми линиями, исходившими прямо из навоза. Чуть поодаль на земле лежал труп с распростертыми руками. Подпись под карикатурой гласила: «Билл, если бы я вовремя покопался в дерьме, я бы понял, что ты не крал мои золотые слитки!». К навозной куче была синей шариковой ручкой неровно проведена большая стрелка, над которой почему-то было нервно написано: «Pusik».
Полюбовавшись работой народного гения и преодолев возникший на секунду гадкий порыв сорвать листок и избежать тем самым неизбежного скандала, я хихикнул и ретировался, пустив события на самотек. Результаты не заставили себя долго ждать: расчет неведомого художника был точен. Все приезжающие в компанию сотрудники с утра заходили в кафетерий, загружая холодильник принесенной снедью. Начальство обычно избегало этого маршрута, так как пакетик с сосисками или котлетками, переложенный такими же пакетиками низшего звена, невольно принижал значимость и выделенность руководящей элиты.
Через полчаса компания начала слегка шушукаться.
— А ты видел? — шепотом спрашивали друг у друга люди, тщательно скрывая улыбку.
Леонид с решительным видом пулей промчался в кафетерий. За ним туда широкими шагами бежал Борис, сзади торопливо размахивая руками и сопя, шел Андрей.
— Дерьмо! — прошипел Леонид. — Это же надо такую гадость нарисовать!
— Он сорвал со стены листок и с омерзением начал рвать его на мелкие кусочки торопливыми движениями, как будто кто-то еще мог выхватить рисунок у него из рук и успеть его рассмотреть, сделав соответствующие выводы. Леонид сложил листок пополам, рванул его посередине, затем сложил четыре четвертинки вместе и снова разорвал их пополам, продолжая этот процесс до тех пор, пока в мусорную корзину не посыпался дождь мелких бумажных обрывков.
— Это становится серьезным, господа! — Борис сжимал кулаки, водил челюстями, и в его глазах светилась решительность и непримиримость. — Надо называть вещи своими именами: Это бунт! Бунт, который необходимо жесточайшим образом подавить всеми имеющимися у нас средствами!
— Да, дожились до такого! — Леонид был потрясен. — И этот враг ходит где-то среди нас!
— И бездельничает, — поддакнул Андрей. Бывший диссидент был явно разгорячен проявлением политической активности народа.
— У нас хотя бы раз на Пусике политические карикатуры на стене вывешивали? — холодно спросил Борис.
— Не помню такого, надо Ефима спросить. — Леонид задумался.
— А с приездом Эдика и академика начали! — закончил мысль Борис. — Это заговор! Эта похабная картинка является политическим актом, и к этому надо относиться не с насмешкой, а со всей серьезностью. Это начало войны с хитрым и злонамеренным противником! Они почувствовали, что их разоблачили, почва уходит из-под ног, вот и начали мутить народ! — Борис побледнел от ярости. — Точно как их предшественники в семнадцатом году!
— Да, — Леонид явно начал прислушиваться к речам Бориса, — все сходится. Только этого нам не хватало! Надо срочно поговорить с Ефимом! Это наверняка Эдик повесил, узнаю его паскудную манеру гадости подстраивать!
— Это его академик подговорил, — с видом знатока вставил Андрей.
— Я предлагаю срочно рассказать об этом Ефиму, — сердито отчеканил Борис, и Команда поднялась со стульев, направившись по направлению к кабинету президента.
Напряжение, казалось, висело в воздухе. Вся компания ждала, что вот-вот что-то произойдет, и результаты не заставили себя ждать.
— Пойдем, поговорим. — Ефим с бледным и искаженным лицом ворвался в сборочный цех и направился прямо к Эдику.
— Хорошо, дядя Ефим. — Эдик радостно вскочил со своего места. — Я уже закончил изучать второй том учебника электроники, но Леонид меня больше не хочет экзаменовать. Хотите, я вам сдам экзамен?
— Сейчас тебе будет такой экзамен, не открутишься! — с садистской усмешкой отпарировал президент. — Пойдем в мой кабинет!
Вскоре из кабинета раздались крики. Ефим кричал басом, ему отвечал фальцет, вначале неуверенно, потом на повышенных тонах, а затем с совершенно скандальными интонациями. Слов из-за стены было, к сожалению, не разобрать, но то, что в кабинете Ефима происходит что-то необычное и из ряда вон выходящее, мгновенно стало понятно всем окружающим.