Здесь Ларс-Эрик Хассель провел последний час своей жизни.
И какой час.
Йельм и Хольм оглядели чулан. Смотреть тут было не на что. Помещение как в клинике и смерть как в клинике.
Ларнер указал на стул.
— Оригинал находится у нас. Кроме выделений мистера Хасселя мы не нашли здесь никаких следов. И ни разу не находили.
— Ни разу? — переспросила Черстин.
— Когда мы начинали это дело, еще не было возможности проводить анализ ДНК, — пожал плечами Ларнер. — Но в шести последних случаях эксперты проверили все, что могли. И ничего не нашли. Как будто это не человек.
— Девяти случаях, — поправила Черстин.
Ларнер посмотрел ей в глаза и тяжело кивнул.
Йельм задержался в чулане на несколько секунд. Он хотел побыть один. Он сел на стул и огляделся. Стерильно и по-американски эффективно. Закрыв глаза, Йельм попытался уловить тот ужас и немую боль, которыми были пропитаны эти стены, вступить в телепатический контакт с памятью о страданиях Ларса-Эрика Хасселя.
Ничего не вышло.
Страдание было рядом, но у него не было языка.
Все дальнейшее произошло очень быстро. Уверенной рукой Шонбауэр провез их через автомобильный хаос. Ларнер дремал на пассажирском месте. Йельм и Хольм сидели сзади, чувствуя себя так, словно они уменьшились в размерах. Миновав колоссальных размеров Голландский туннель под рекой Гудзон, они выехали на Канал-стрит и скоро свернули в Сохо. Дальше путь лежал по Восьмой авеню, которая привела их к маленькой гостинице “Скипперз Инн” возле Челси-парка. На автостоянке творилось что-то невообразимое, поэтому их высадили на тротуаре, напомнив, что машина вернется за ними через полтора часа. Шведы вошли в вестибюль на редкость узкого здания гостиницы, которое пережитком прошлого затерялось между зеркальными стенами Манхэттенских громад.
Отель был отделан в старинном английском стиле и, казалось, состоял из нескольких постоялых дворов, взгромоздившихся друг на друга. Шведы заняли четвертую часть этажа — две комнаты с видом на Западную 25-ую улицу. Комнаты были крохотными, но уютными, хотя и с легким налетом провинциальности, который становился заметен, если удавалось отвлечься от грохота, доносившегося из-за четырехслойного, наглухо закрытого стеклопакета. Вместо окон были кондиционеры, они работали на полную мощность, но не могли опустить температуру воздуха в комнате ниже температуры тела.
Йельм лег на кровать, и пружины задумчиво заскрипели. Он никогда прежде не бывал в Америке, но ассоциировал ее с двумя вещами — кондиционерами и льдом. Где у них лед? Йельм поднялся и подошел к минибару. Верхняя половина замаскированного холодильника представляла собой морозилку, действительно набитую кусочками льда. Йельм взял парочку, вернулся на кровать и держал лед на лбу до тех пор, пока он постепенно не растаял и не стек на уши.
Как он тосковал в Стокгольме по солнцу! Сейчас Йельм мечтал очутиться под стокгольмским дождем. Трава всегда зеленее у соседа, вспомнилась ему пословица. Йельму казалось, что у него поднялась температура.
В американских фильмах Нью-Йорк всегда показывают либо одуряюще счастливым в сверкании рождественских огней, либо докрасна раскаленным от солнца. Теперь Йельм почувствовал это на себе. Стояла середина сентября, рождественский снег казался чем-то далеким и несбыточным.
Усилием воли Йельм заставил себя доползти до старинной, приятно обветшавшей ванной. Там были душ и потемневший от времени поддон, куда Йельм забрался, даже не взяв туалетные принадлежности и свежую одежду, просто разделся — и юркнул под воду. Хорошо хоть разделся. Приняв душ, он не стал вытираться, а подошел к крану и принялся пить. Только после пяти глотков ему пришло в голову, что он не знает, можно ли эту воду пить, и он начал отплевываться и полоскать рот. Не хватало еще расстройства желудка!
Йельм посмотрел на себя в зеркало. В полном соответствии со стилем гостиницы зеркало было искусственно состаренным, поэтому изображение получалось как будто искаженным, кубистическим. Йельм и его двойник в зеркале скрестили взгляды, и Йельм увидел на своей щеке болячку, слава всем богам, что она хотя бы перестала расти. Было время, когда он действительно беспокоился, не разрастется ли этот прыщ на все лицо.