Водка была очень крепкой и вызвала мерцающее видение в россыпи волшебной пыли наподобие пыльцы с крылышек маленьких фей, эпизоды в замедленной съемке через объектив, густо намазанный вазелином, все – золотистое и размытое: рядом со мной, на заднем сиденье, сидел сам Король. Ему 21 год. Он тихонько наигрывает на акустической гитаре и бормочет «Love me tender». Наши несоизмеримые измерения соприкоснулись. Король видит меня и улыбается. Его зубы сияют, как Бог на небесном престоле. Религиозный экстаз мчится во венам, как раскаленный локомотив морфина. Я себя чувствую девочкой-школьницей, узревший Иисуса. Мягкая молния понимания и мудрости бьет из сияющих глаз Короля – прямо мне в сердце.
Я прикончил бутылку.
Я все думаю над форматом Книги. Может быть, стоит включить в нее письма, в которых, собственно, и родилась идея этого путешествия? Но там было много такого, что можно счесть клеветой, порочащей честь и достоинство человека. Как поступить: все-таки опубликовать переписку, как есть, и принять проклятие, или же изменить имена, чтобы защитить виновных? И кусок про поездку – мы с Z так и не собрались обсудить, как все это будет выглядеть в окончательном варианте. Может быть, мы по-прежнему пишем друг другу? Может быть, эти записи – мои письма Z? Или, может быть, моим детям? Или, как предлагал Z, мы оба, каждый по отдельности, пишем Трейси?
Z еще предлагал, чтобы наши с ним записи шли в две колонки на одной странице. Но может быть, лучше писать фрагментами: мой кусок, кусок Z, снова мой и так далее? Наверняка в наших записях будет много повторений. Так что, может, нам стоит договориться и писать по очереди? Как я уже говорил, мы еще ничего не решили. Мы пишем каждый свое и упорно оттягиваем момент, когда нам придется как-то разрешать разногласия. А разногласия наверняка будут.
Мудрость и фрагменты галлюциногенной реальности неслись неудержимым библейским потоком, лавина поэзии, что безумнее Апокалипсиса и мудрее Притчей Соломоновых, вспышки неоновых слов из пятого измерения. Элвис – миф об исполнившихся желаниях: розовые «Кадиллаки», пожилые дамы и спонтанные приступы простонародной доброты; повседневная обыденность его материального существования отступает перед прославленным божеством, в которое его превратили современные СМИ. Каждый дешевенький сувенир, купленный в Грейсленде, еще на шаг приближает Элвиса к Олимпу. В воображении миллионов, в ослепительных вспышках религиозного исступления и фальшивых бриллиантов, Король сияет, как новый святой в эру цветного телевидения. На Голгофе наркотиков по рецепту, преданный всеми, кто был ему близок, Король распят на кресте собственной славы. Король умер, да здравствует Король – на переизданиях, на видео и в памяти триллионов! От Москвы через Лондон до Мемфиса – для меня Элвис Пресли все равно остается единственным подлинным Королем рок-н-ролла.
– Блядь! Мудачьё! – снова заводится Z. Только теперь его бред происходит в авторитарном стиле документальной телехроники: – Кейт – сломленный человек, бледная, прогнившая на наркоте тень себя прежнего, доживает теперь свою жизнь в пьяной тоске и печали по барам Хельсинки, и чего-то там впаривает любому, кто готов его слушать. Да всем вообще. Даже тем, кто не хочет слушать.
Теперь он опять переходит на отрешенный южнолондонский речитатив:
– Я предложил ему шесть «лимонов». Наличными. У меня с собой было. Но он их не взял.
Он опять что-то пишет, продолжая бубнить. Отпивает еще водки, прямо из горла, и вдруг выдает в претенциозно-жеманном стиле плохого трагического актера:
– О, Бози! Бози, мой мальчик, ты все же пришел?! А то этот кошмарный Кейт так меня напугал: он говорил, что ты никогда ко мне не вернешься!
А потом грянул гром:
– Датта! Даядхвар! Дамиата! – Словно хрустальная молния – прямо в сердце. Элвис заговорил со мной и пропал, возвратившись к себе» В свое пятое измерение.
Я вынул из сумки очередную бутъику священного Пятиугольника «Синяя этикетка». Водка искрилась, как расплавленный хрусталь. Я сделал жадный глоток. Элвис с иконы смотрел на меня из раскрытой сумки. Я развернул святой образ и уставился прямо в глаза Его Святейшеству. Все сомнения прихлопнуло, словно мух – противных и приставучих мух.
– Шанти, – сказал я. – Шанти, Шанти, Шанти.
И я знал, о чем говорю.
К счастью для меня, весь этот бред был нацелен на Гимпо. Но Гимпо по-прежнему не обращал никакого внимания на иступленные излияния своего друга/клиента/бывшего зятя.
Я открыл окно и благоговейно блеванул. Теперь я был чист. Ибо узнал, что такое истинная вера.