Я больше не видел ни Билла, ни Гимпо, и меня уносило все дальше и дальше в бурлящий кошмар. Персонажи «Искушения святого Антония» Макса Эрнста плясали в обнимку с отвратительными уродами Иеронимуса Босха; обезьяны с крыльями, как у летучих мышей, бомбили меня с высоты, целясь в голову, они пронзительно верещали и скалили свои вампирские зубы; слабоумные боги из индусского пантеона швырялись в меня отрубленными головами; расхристанные Приапы самозабвенно дрочили, пуская мне прямо в глаза струи едкой обжигающей спермы. Я подошел к какой-то зловещей часовне. Если это было телепатическое общение с Господом Богом, надо думать, я застал старика явно не в настроении.
И такой бред продолжался часами. Нагромождение кошмаров и ужасов. К счастью, я в свое время плотно сидел на плохой кислоте, так что эти видения не слишком меня доставали, хотя сцена с Джимом Моррисоном, отсасывающим у Адольфа Гитлера, заставила меня призадуматься: если это – мир духов, то чей конкретно? Банды черных лос-анджелесских отморозков с гудящими бензопилами злобно насиловали белых женщин; съемочные группы из Голливуда в полном составе дрочили по моргам; Йоркширский Потрошитель со странной улыбкой на бледных губах бренчал нитками бус из женских глазных яблок; гомосексуалисты с явным садомазохистским уклоном пихали друг другу в задницы новорожденных щенков бультерьера; и опять – шимпанзе, выпердывающие попурри из саундтрека к «Эвите».
Мы вернулись в наши покинутые тела только на третий день. Пока нас не было, люди из племени Бензопилы очень любезно отмыли наши телесные оболочки от говна, мочи, блевотины и бог знает каких еще выделений, так что от нас хотя бы не очень воняло – только слегка отдавало протухшей рыбой или, может быть, неподмытой пиздой. В общем, запах был едкий, из тех, от которых слегка першит в горле: типа запаха жидкости для снятия лака или дохлого хорька.
Поднимаю со льда умирающую щуку, она еще трепыхается, но уже совсем вяло.
Билл завернул останки этого водяного кошмара в газету и убрал в свой докторский чемоданчик, бормоча что-то насчет нормального химического анализа, который мы сделаем сразу, как только вернемся в Лондон.
У Гимпо с собой фотоаппарат. С некоторым смущением прошу его сфотографировать меня с этой щукой. Фотографируемся все по очереди.
Потом прощаемся с нашими новыми знакомыми, желаем им всяческих благ и удачи сквозь культурный барьер, и легкой трусцой возвращаемся к нашему «Форду Эскорту», брошенному на дороге у озера. Тайна веревки, продетой между двумя прорубями, – вот та мудрость, которую мы искали и которую заберем с собой в дорогу. На север.
Обратно – к машине. Гимпо завел мотор, и мы поехали дальше, на север. В зеркале заднего вида я успел разглядеть отражение двух пугливых, застенчивых рыбаков, которые осторожно выглядывали из проруби. Они робко махали нам вслед.
Глава седьмая
Эротичные кун-фушные сучки-нацистки с ротвейлерами
Теперь Z сидит впереди, а я – сзади. Открываю блокнот и записываю все последние впечатления. Гимпо выруливает на пустую дорогу. День сумрачный, тусклый и какой-то усталый. Чувствую на себе пристальный взгляд Элвиса. Развернутая икона лежит лицом вверх на сваленных в кучу куртках. Тут, совсем рядом.
Я включил радио. Какая-то финская панк-рок-команда пела песню под названием «Сексапильный Рой Орбизон»; Меня позабавил этот оксюморон (сочетание противоположных по смыслу слов, если вдруг кто не знает), но от самой музыки стало тошно. Не то чтобы я не люблю панк-рок, просто играли они как-то скучно. Я потыкался по станциям, и Вагнер обрушился из колонок тевтонской лавиной чистого секса. Билл потянулся к рычажку громкости и врубил звук на полную мощность. Дородные валькирии истошно вопили на своем немецком про войну, секс, кровь и смерть. Ощущение было убойное: великолепная нацистская музыка сметает прочь всю тоску и скуку красивых, но нудных финских пейзажей. Теплая, душноватая вонь, разлившаяся по салону, говорила о том, что наш общий друг Билл потихоньку добавил свое духовое соло в оглушительный грохот германской симфонии. Я открыл окно. Закурил финскую сигарету, отхлебнул водки с таинственным синим пятиугольником на этикетке и снова унесся в страну необузданных грез.