Z что-то бормочет, и мы начинаем друг друга подкалывать, какие мы бравые парни. Из серии «я крут и неслаб». Стандартный набор настоящего мужика на выезде: ебля во всех ее проявлениях, выпивка, поэзия и возможность поступить в Школу шаманов в Ивало. Изначальный гон постепенно приобретает черты вполне вразумительного разговора. Идет обмен мыслями и идеями насчет композиции книги и стиля. Но потом нить теряется, и мы вновь погружаемся в этот кипучий поток «слов удивления, слов радости».
Перечитываю кусок про Элвиса и думаю: «Блин, и что это было? Я это вообще о чем?» То есть Элвис – для меня это всё. Но получается, что на самом-то деле я говорю не об Элвисе, а о себе: «Вот он я. Посмотрите, вот он – я, со всеми своими безумными путаными теориями. Я не такой, как вы. Я – это я».
– Вот только не надо выкручиваться. Мы уже поняли, что это ты не об Элвисе, а о себе.
Каждому хочется быть не таким, как все. Лучше, хуже, быстрее, выше, сильнее, стройнее, толще, меньше, больше, выше, ниже, круче, милее, похабнее, умнее, богаче, беднее – главное, чтобы не как все. Каждый пытается показать свою исключительность. Каждый выделывается, как может. Похоже, я тоже не чужд этой слабости и поэтому изобретаю всякие бредовые теории. Выходит, что я считаю себя исключительным в своем бреде? На самом деле, когда я их выдумываю, я вполне адекватен и понимаю, о чем говорю; но уже через пять минут я теряю мысль, и она ускользает куда-то в дебри подсознания, как сон – в момент пробуждения. Люди, которые пишут достойные книги с настоящим сюжетом и выверенной концепцией, люди, которые знают, какие идеи и мысли они хотят донести до других – интересно, у них действительно получается удержать вместе все линии повествования? Когда они завершают свой труд, они думают: «Вот, я сделал именно то, что хотел»? Они гордятся собой, когда перечитывают свои книги? Или они тоже растеряны и смущены и не знают, а что они, собственно, хотели всем этим сказать?
Как раз перед самым оргазмом кто-то громко хлопнул дверцей и злобно меня разбудил. Оказалось, что я лежу, зарывшись лицом в исподнее Гимпо, перепачканное говном.
Гимпо резко вывернул руль.
Я тряхнул головой, прочищая мозги, и увидел, что мы несемся по льду к какому-то странному зданию зловещего вида.
Мы съезжаем с шоссе на какой-то проселок, где сплошные ухабины и колдоёбины. Дорога идет через лес. Где-то через полкилометра мы выезжаем к поселку из бревенчатых домиков. ЗОЛОТОЙ ПРИИСК – написано на щите на въезде.
Оно чернело среди взвихренного снега, словно обитель демонов Ада. Гимпо достал свой фотоаппарат и сделал несколько снимков. Вдоль дороги стояли черные с желтыми щиты с изображением черепов со скрещенными костями, злобных типично арийских лиц и весьма выразительных восклицательных знаков.
Наверное, это какой-нибудь туристический летний лагерь. Кафе открыто. Мы – единственные посетители.
Мутноватое место – все тот же пакостный постмодернизм. Жалкая имитация фактории на Юконе времен золотой лихорадки – я, кстати, так и не понял, какая связь между лапландской глубинкой и приисками на реке Юкон, – где продаются старомодные рождественские открытки с изображением северных оленей. Мы заказываем чай, кофе и некрепкое пиво. Скорбим, как водится, об изгаженных культурных ценностях, покупаем шоколадные батончики, берем еще чаю. На стенах – медвежьи шкуры, штормовые фонари, индейские тамтамы. На полу дрыхнет собака, о которую я, естественно, спотыкаюсь по дороге в сортир.
Бесшумно, как ветры, пущенные самой смертью, и сталь же внезапно из темноты вырвался сгусток живой черноты и повалил Гимпо на пол. Злобный собачий оскал, острые зубы, в желтых горящих глазах – вожделение к убийству. Ротвейлер. Блядь. Внушительная зверюга. В жизни не видел такого большого ротвейлера. Из сумрака выступили три человеческие фигуры с автоматами наперевес: они что-то пролаяли на немецком застывшему в ужасе Гимпо. Тридцать, если не больше, зловещих теней окружили машину. Теперь, когда они подошли ближе, я разглядел красные повязки на рукавах и серебряные знаки различия. Этого я и боялся: нацисты.
Где-то играла музыка. Музыка, надо сказать, жутковатая. Высокий голос, режущий по ушам, приказал нам выйти из машины. Билл обернулся ко мне и сказал:
– Я разберусь с ними, Z. Я родился в Германии. Я знаю немцев.
Он вышел из машины и обратился к нацистам на беглом немецком. Говорил он уверенно и с достоинством. Но самый высокий нацист вдруг зарычал, словно взбесившись, и вломил Биллу прикладом в плечо. Билл упал. Меня грубо схватили за волосы, вытащили из машины и уложили рядышком с Биллом каратэшным ударом ногой в лицо. Ногой, надо отметить, обутой в высокий, подбитый железом ботфорт. Так что нос мне сломали на раз. И еще я заметил, что эти нацисты – все женского пола.