– Люби меня как женщину, – проворковала она. Я уложил ее на спину и выебал в традиционной позе. Как ее не ебали ни разу в жизни. Пока я не спустил, она кончила семьдесят три раза – я считал. Но все хорошее в жизни когда-то кончается.
– Ты самый лучший любовник из всех, которых я знала, – она чуть ли не задыхалась в посткоиталыюм восторге. Я рассмеялся. Она – не первая женщина, кто мне это говорит.
Я встал, кое-как вытер свой член, весь в марленских секрециях, крови и говне, и налил себе еще виски.
– Выпить не хочешь? – спросил я у своей изможденной любовницы.
– Да, милый. Налей мне побольше.
Я налил ей неслабую порцию в самый большой бокал, который только нашелся в баре, и вернулся к кровати. Проходя мимо камина, я погладил дрыхнувшего ротвейлера по голове. Марлен сидела в постели, набросив на плечи черный шелковый халат, расшитый свастикой, и курила тонкую длинную сигарету. Вся – в окружении голубоватого дыма. Она была очень красивой. В пляшущем свете пламени бисеринки пота на ее голой груди искрились, как крошечные эротические самоцветы.
– А теперь расскажи мне, детка, – сказал я, потягивая виски, – как ты, такая красивая и сексуальная, стала главой этой банды оголтелых кун-фушных нацисток с. явными психическими отклонениями?
– О, Марк, – она назвала меня моим настоящим именем, – все не так, как оно кажется. – Она смахнула слезу со своей нежной щечки. – Хочу тебе кое в чем признаться.
– Ты успокойся, малышка. Не плачь. Все хорошо. Так в чем ты хотела признаться? – я приобнял ее за плечи, желая утешить и приободрить.
Она говорила долго и сбивчиво: что-то про Четвертый рейх где-то в Южной Америке, где уцелевшие после войны нацисты создали новый оплот для дальнейших претензий на мировое господство. Они обнаружили наиболее верный способ воздействия на психику неприятеля: чтобы сломить волю врага и уничтожить его морально, надо, чтобы его пытали красивые – очень красивые – женщины. Они похитили бабку Марлен и держали ее в заложницах, чтобы Марлен согласилась на них работать. Ее настоящее имя – Хейди, и раньше она работала воспитательницей в интернате для умственно неполноценных детей, но нацисты силой забрали ее к себе и заставили делать всякие страшные вещи. И она согласилась, потому что они пригрозили убить ее бабушку. Это все так ужасно… Марлен разрыдалась, кусая пальцы. Я прижал ее к себе и принялся гладить по голове.
– Прости меня, Марк, прости, – всхлипывала она.
– Все хорошо, моя маленькая. Только не плачь. Я тебе верю. И я тебе помогу. Обязательно помогу. Больше тебе не придется работать на этих гадких нацистов.
Я ударил ее ножом и вспорол ей живот – от пупа до грудины. Дымящиеся кишки вывалились наружу.
– Ты, нацистская сука! Чтобы кто-то поджарил мне хуй, и это сошло ему с рук… да хрена лысого! – я запустил руку в кровавое месиво, нащупал под ребрами дрожащее легкое и выдрал его, что называется, с мясом. – Эй, малыш, – я бросил ротвейлеру угощение. Пес мгновенно проснулся и схрумкал легкое в три укуса. Потом запрыгнул на кровать и, виляя обрубком хвоста, жадно вгрызся в распластанный труп своей бывшей хозяйки. С кровати он слез, унося в зубах клубок теплых кишок. Я рассмеялся: это было похоже на извращенно-садистскую рекламу туалетной бумаги – ну, там, где песик носится по квартире с рулоном, и бумага разматывается, только здесь вместо бумаги были человеческие кишки.
Я тоже решил поучаствовать в этом расчленении трупа и принялся выковыривать глаза Хейди ножом. Самое удивительное: она была еще жива, и даже что-то такое булькала, – так что пришлось вонзить ей в рот длинный эсэсовский кинжал, чтобы она наконец умолкла. Кинжал прошел через шею и пригвоздил Хейди к подушке. Но Хейди никак не желала умирать: она все стонала и выла. «М-да, – помню, подумал я про себя, – что мне не нравится в бабах, так это то, что они никогда не умеют вовремя заткнуться». Я выдернул кинжал – теперь скользкий от крови и слизи, – и отрезал ей голову. Как говорится, чтобы уже наверняка. Перерезая последние сухожилия, я думал об Анне Болейн. Голову я бросил в огонь. Фидо смачно чавкал каким-то кровавым ошметком и вилял своим обрубленным хвостиком.
Я отхлебнул виски и еще раз полюбовался на свою работу. От моей нацистской кошечки почти ничего и не осталось – все отверстия для секса я тщательно расковырял ножом, а ее голова догорала в камине. Наверное, для человечества в целом это был шаг назад – к первобытному буйству и зверству. Но я себя чувствовал очень даже неплохо.
Глава восьмая
На землю нисходит любовь