Ее отец сейчас вышел, но вернется через пару минут. Все вопросы насчет заселения решает он. Но свободных коттеджей полно, так что проблем никаких не будет. А пока что она помогает нам выбрать самые лучшие из кусочков оленьих рогов на кожаных шнурках. Мы берем сразу три, чтобы каждому – по одному. Шутки, смех. Туристические амулеты. На счастье. Надеваем кулоны на шею.
А вот и папа пришел. Папа Придурь. Стоит, отряхивает от снега свой лыжный костюм. Глаза у него расположены слишком близко друг к другу, и он тоже похож на безвинную жертву не одного поколения родственных браков. Девочки грациозно выскальзывают из-за стойки.
В этом плавном изяществе есть что-то странное и тревожное. Их движения напоминают движения фигуристок на льду. Мама родная! Да это ж сиамские близнецы. Сиамские близнецы, сросшиеся бедрами. Сиамские близнецы-монголки. Сиамские близнецы-монголки с большими сиськами и гипертрофированным либидо. Мне уже представляется столько возможностей… ну, в эротическом плане… Мой тестостеронный компьютер зависает, не справившись с перегрузкой. В трусах все звенит и мигает огнями – прямо пинбол в исподнем. Гимпо какой-то испуганный. Судя по нехорошему запаху, он только что наложил в штаны. Папа Придурь записывает наши имена в свой журнал, и очаровательные уродцы провожают нас в номер. Мой красноглавый змей истекает глицерином. Билл весь горит возбуждением: морда красная, уши дымятся. Он запирается в ванной. Слабое эхо задушенных стонов, доносящееся из-за двери, напоминает предсмертные жалобы маленьких млекопитающих.
Подлые мысли с неприличным подтекстом как-то сами собой увядают, когда появляется ее папочка. Спутанная, всклокоченная борода; весь – воплощенное дружелюбие и любезность. Как всегда, переговоры ведет Гимпо, пока мы скромно стоим в сторонке. Ага, все нормально.
Коттедж: одна комната, две раскладных койки, кровать, печка, ванная, душ, батарея, горячая вода – все очень уютно, мило и симпатично, идеальное место для семейного отдыха при стесненном бюджете, так что когда мы потом будем об этом рассказывать, придется немного приврать. А то даже как-то неловко: такие отвязанные ребята, и поселились в таком славном домике. Дом деревянный, из скандинавской сосны. Все очень чисто и аккуратно. Все – по-домашнему. Никаких списков с чего нельзя, а чего можно, отпечатанных на дешевой бумаге, обернутых в целлофан и пришпиленных к стенам. Никаких «Прежде чем выехать, вынесите за собой весь мусор».
Тьма снаружи притихла, молчит. Фонари кое-как разгоняют сумрак, в пятнах желтого света беззвучно кружатся снежинки. Детские качели во дворике перед домом замерли неподвижно, на сиденье – слой девственно белого снега толщиной дюймов в шесть. Горки и лазилки безропотно пережидают зиму: ждут свою малышню, смешливых девчонок и реактивных мальчишек.
Войдя в дом, мы решаем, что сейчас самое время впасть в психоз, вызванный долговременным пребыванием в четырех стенах. Сказано – сделано. Впадаем по полной программе. Буйство умеренной степени. Мы тут кукуем уже полгода, отрезанные от внешнего мира; голодные белые медведи воют под окнами, и мы сами скоро завоем, потому что питаемся исключительно мороженым мясом скунса и сушеными горькими листьями. Шанс пережить эту зиму неумолимо стремится к нулю. Так что мы загружаемся в наш «Эскорт» и мчимся обратно в Ивало. За провизией – в супермаркет.
В супермаркете, понятное дело, есть всё, но нам нужны только яйца, фасоль, бекон, хлеб, масло и кровяная колбаса. Находим, что нужно, а потом долго стоим перед большой морозилкой, втыкаем на что-то похожее на горелую рыбу и благодарим Господа Бога, что мы не какие-то там иностранцы. Англичане за границей – это вообще разговор отдельный. Народ начинает коситься на нас с подозрением – и его можно понять, – когда мы берем с полок всякие штуки, тычем в них пальцем и громко смеемся. Хэви-металлические журналы на финском: сплошные прически с укладкой феном и японские электрогитары. Как, интересно, эти америкосы умудряются отращивать такой хаер, и где они учатся так играть на гитаре – так блестяще и мастерски, и так зубодробительно скучно? И при этом у них такой вид, будто они до сих пор верят в то, чем они занимаются.