Отпиваю вина, откусываю оленину и передаю ее дальше. Смотрю на огонь и беззвучно несусь сквозь космос.
Сперва мы собирались закончить Книгу на том, как Ларс забирает портрет Короля, и мы все сломя голову мчимся в сатори. Но путешествие продолжается. Приключениям не видно конца и края. Да, Элвис благополучно доставлен на Полюс, и теперь мы вольны сделать следующий шаг на бесконечном пути к искуплению. Мы говорим о том, что жизнь прекрасна, но сколько прекрасного в этой жизни мы уже потеряли и еще потеряем. Мы едва не рыдаем от жалости к себе. Сейчас наши чувства чисты и болезненно обострены, но уже очень скоро острота восприятия померкнет, и мы отойдем еще дальше о того, что должен чувствовать человек на пороге нового тысячелетия – еще дальше от райского сада, с его древом познания добра и зла и его искусительным яблоком. Z рассказывает про Индию; его подруга – она индианка, и на прошлое Рождество он ездил с ней в Индию знакомиться с ее многочисленной родней. Он считает, что нам надо придумать какие-нибудь убедительные причины для паломничества в эту поразительную страну, где, как он уверяет, люди еще не испорчены цивилизацией и поэтому сохранили в себе первозданную чистоту восприятия, и жизнь у них более яркая, более духовная, более живая, более настоящая и более сексуальная. Все это слегка отдает хиппизмом – а я ненавижу все эти походы по Гоа.
Именно Гимпо явился инициатором следующей серии странных событий, когда вдруг задал вопрос – один из тех сумасбродных и как будто случайных вопросов, которые возникают из ниоткуда и порождают фантазии, совершенно безумные. Причем не только фантазии, но и явь.
– А расскажите про свой самый плохой поступок, – сказал он, как бы между прочим, передавая Биллу самогон. Билл поджал губы.
– Я вот однажды убил собаку, – добавил Гимпо. Мы с Биллом упорно молчали. – Я даже не знаю зачем, – продолжал Гимпо. – Просто взял и убил. Бросил ее в водопад. И она утонула.
Я не знаю, зачем Гимпо понадобилось облегчать свою совесть и раскрывать этот древний секрет именно там, на вершине мира; но его неожиданное признание обернулось поразительными последствиями.
Огонь ревет.
В животе у Билла раскатисто заурчало, и он зычно пернул. Я в жизни не обонял такой жуткой вони. Густой, плотный запах клубился в тесном пространстве типи, витал над нами как какой-нибудь злобный демон – пожиратель детей из Ветхого Завета.
– Ээээ, – протянул Билл. Он явно нервничал. Над его верхней губой выступили бисеринки пота. – Я, я… да, теперь я припоминаю. 1888 год. Восточный Лондон – церковь Хоксмора, Олдгейт, Уайтчепл. Да, Уайтчепл. Нехорошее место, злодейское. Может быть, самое гиблое место во всей викторианской Англии. Я помню их, обитателей этой современной Гоморры, которые жили в непреходящем страхе, в тени утробного ужаса – передо мной и моими ножами…
Вдруг вспоминаем, что сегодня пятое ноября. Ночь Гая Фокса.
– Да ну? – вставил Гимпо, озадаченный напыщенным тоном Билла.
– Да, Гимпо. Ты расслышал все правильно: 1888 год. А точнее, 5 ноября 1888 года. – Заметив недоумение Гимпо, Билл пояснил: – Уолт Уитмен, дубина… листья травы, каждый атом моего тела, и все такое.
Ночь костров и огней. Ночь, что запомнится мне на всю жизнь.
– А, ну да, – сказал Гимпо и снисходительно улыбнулся. Он уже понял, что под воздействием сомнительной магии волшебного самогонного зелья Билл сумел отыскать дорогу в храм своих потусторонних и жутких фантазий.
Пламя потрескивало и плясало в круге из камней, согревая нас зыбким теплом. Вонючка Драммонд продолжал свой рассказ. Он приподнял левую ягодицу и пустил яростного пердуна. Его трясло от возбуждения.
– Столько крови, столько крови. Кто бы мог подумать, что в этой девке окажется столько крови! – воскликнул он, перефразировав Шекспира, и продолжал: – «Миллер корт», номер 13. Гнусная ночь в гнусном городе. Мэриджейн Келли, Паршивка Мэри, как ее все называли, согласилась принять мужчину в полтретьего ночи, в своей грязной убогой каморке. Она пробиралась к себе домой по лабиринтам зловонных проулков, обходя пьяных, валявшихся прямо на тротуаре, и переступая через кучки человеческих испражнений и лужи блевотины. Обычно так поздно она не работала, но высокий шотландский джентльмен предложил ей хорошие деньги. Ее пятилетней дочурке Джемайме давно нужны новые туфельки, а этих денег должно в аккурат хватить и на обувку для дочки, и на бутылку для мамы. Мэри была уже в изрядном подпитии и напевала себе под нос «Только фиалку забрал я на память с матушкиной могилы», популярную в то время песенку.