Как я ни старался поддерживать в комнате хотя бы подобие порядка, у меня мало что получалось. Кровь этой сучки разлилась по всей комнате – и запачкала все, что можно. – Билл хохотнул и отхлебнул самогона. – Просто какой-то кошмар.
Я отрезал ее жирные сиськи. Мой острый нож легко разрезал и жир, и молочные железы – как будто я резал не плоть, а кусок теплого масла. Они подрагивали у меня в руках, словно мясное желе. Я лизнул языком сосок. Вкус омерзительный: скисшее молоко и застарелая грязь. Эта сучка не мылась, наверное, несколько месяцев кряду. Я с отвращением поморщился. Одну сиську – кажется, левую – я положил ей под голову, наподобие подушки. Вторую поставил на стол. Я не стану рассказывать, зачем мне понадобилось класть ей под голову ее грудь. Это масонский секрет, и, боюсь, я не вправе его раскрывать.
Две зияющих раны на месте грудей смотрелись даже красиво. Словно два жутковатых гигантских мака. Огонь разгорелся изрядно. Пар клубился по комнате, как алый дым. Я был в аду. Я наслаждался теплом и светом этого очистительного огня.
А вот пахло отнюдь не приятно – кровь и говно всегда пахнут мерзко. Я вспорол ей живот и зажал нос. Резкий запах заливного угря – последней шлюхиной трапезы – шибанул в ноздри так, что я едва не лишился чувств. – Билл поморщился при одном только воспоминании об этом и звучно пернул.
Я схватил бутылку и отпил хороший глоток самогона. Рассказ Билла меня взволновал.
– Давай дальше, Билл, – нетерпеливо проговорил Гимпо. Вокруг его головы уже появился знакомый нимб из жужжащих навозных мух. Взгляд сделался диким, лицо – жестким и беспощадным.
– Да, сейчас. Когда я более-менее привык к этому жуткому рыбному запаху, я приступил к делу уже всерьез: я продлил разрез на животе до того самого места, где раньше была ее грудь. Я раскрыл ее, как книгу. Ее ребра и внутренности влажно блестели в пляшущем свете пламени. От кишок поднимался пар.
Сказать по правде, в какой-то момент я совершенно потерял голову – и не отказал себе в маленьком удовольствии. – Билл хихикнул и продолжил: – Я достал из чемоданчика свой мачете и порубил ей все ребра, а внутренности разбросал по комнате. Все шестьдесят футов ее кишок я развесил на карнизах. Близилось Рождество, и я подумал, что это будет такой праздничный штрих – наподобие бумажной гирлянды. Сердце и печень я отложил в сторонку: если мне вдруг захочется перекусить, я пожарю их на сковородке.
Настроение поднялось. Мне было так весело, что я даже сплясал небольшую джигу. А потом я подумал, что моя подружка Мэри, может быть, хочет присоединиться к веселью. Я поднял ее с кровати, прижал к себе, и мы закружились в безумном вальсе. Такого восторга я не испытывал никогда – даже когда убивал предыдущих жертв. Во мне поселилась уверенность, что я, каким-то непостижимым образом, очистил это падшее создание, эту ночную бабочку. Я вернул ей чистоту и невинность, в которой она пребывала еще до рождения. Невинность. Смерть. Невинность, рождение, смерть… да. Именно так. – Билл закрыл глаза, погрузившись в воспоминания.
Неожиданно его настроение переменилось, и он продолжил рассказ – яростно и сердито:
– Я отрезал пару мясистых кусков от ее бедра, завернул и убрал в чемоданчик, чтобы съесть дома. Женские бедра я люблю с дыней. Сырыми. На итальянский манер. Чем-то похоже на пармскую ветчину. Теперь комната напоминала бойню, но на земле стало одной шлюхой меньше – злая армия Эмили Панк-херст сократилась еще на одного бойца! – Билл сделал паузу, чтобы перевести дух и продолжил уже спокойнее: – Я был очень доволен собой. Но аппетит почему-то пропал, так что я оставил сердце и печень на столе и поспешил восвояси, сперва убедившись, что я ничего не забыл. – Он поднял глаза, улыбнулся и пожал плечами. – Веселый я человек, что еще скажешь?
Разговор потихонечку иссякает.
Я подумал, что два мертвых мальчика-почтальона, спрятанные под половицами у меня дома, как-то бледнеют по сравнению с признанием Билла, и решил приберечь эту историю для другого раза.
Зарываемся поглубже в оленьи шкуры. Если кто-то подбрасывает полено в очаг, оно падает с тихим стуком, и угольки поднимаются вверх, вылетают наружу сквозь дымовое отверстие в потолке и тихо гаснут на фоне ночного неба.
Гимпо зарылся в оленьи шкуры и попытался заснуть. Я допил самогон и тоже отправился на боковую.
Радушный сон принимает меня в объятия. Иногда я просыпаюсь и сразу же засыпаю опять. В такие минуты на грани бодрствования и сна надежды и страхи из яви легко перемешиваются с видениями из снов, и подсознание свободно общается с рациональным миром.