Я шел к этому долгие годы: двадцать один год. И вот – свершилось. Нагрянуло… и прошло. Ускользнуло. Исчезло. Но это не страшно. Такое не бывает надолго. Вечность проявляет себя в преходящем; преходящее придает вечности глубину. Но нужно время, чтобы свыкнуться с тем, что тебе открывается. Ты знаешь, что это прошло и что это уже не имеет значения, но подобные переживания не забываются – не исчезают, как дым. Все, что строилось и вызревало вокруг твоего существа, все, что определяло границы между тобой и миром, все твои представления о себе и о мире – они никуда не деваются. Они остаются с тобой. И ты по-прежнему делаешь то, что делал.
Я еще не рассказывал, как хотел отрубить себе руку прямо на сцене и швырнуть ее нашим выдающимся деятелям от музыки на вручении премии «Brit Awards 1992», в прямом эфире, в прайм-тайме; как я выпал из реальности и очнулся на вершине Пирамиды Солнца в Теотихуакане в Мексике, глядя на солнце, что вставало над Новым Светом; как меня едва не укусила змея, когда я уже переехал через Рио-Гранде? Но именно с тех десяти минут в конце нашей с Джимми работы над «America: What Time is Love?» реальность, в которой мы существовали, сделалась неуправляемой: исчез некий фокус, некая точка сосредоточения; мы дошли до конца. У нас с Джимми было немало других проектов, которыми, как нам казалось, хотелось заняться: монументальное мировое турне, и как результат – мультимиллионный тираж альбома «Белая комната», «White Room», каждый трек – номер первый в международном хит-параде, и все в таком духе.
Вскоре после того, как мы с Джимми по здравому размышлению официально закрыли наш совместный проект, уничтожили все документы и погасили свет, мы с Z затеяли переписку. Я давно ношусь с мыслью собрать коллекцию писем со всего света – со всех эпох. От такого собрания веет чем-то древним и благородным; и в то же время – чем-то стихийным и бесконтрольным. Где все поставлено на карту, где все открыто – хватай и присваивай. Этими письмами мы с Z рвали друг друга на части и собирали друг друга заново. Мы писали их, словно в запале – яростно и неистово. Иногда – по пять-щесть писем в день. Безудержный пьяный бред, бессвязный и напыщенный, признания в самых скверных и низких поступках, эго, раскрытые до предела, когда из открытых ран хлещет кровь. В этих письмах родилась идея про Элвиса и путешествие на Север, причем мы так и не определили, зачем нам это надо и что каждый из нас лично с этого поимеет.
Если я повторяюсь, то хрен бы с ним, потому что «лучшее в мире красное вино» все еще течет в моих жилах. Света от пламени вполне хватает, чтобы писать. Гимпо с Z давно дрыхнут, а я хочу повторить это снова. Пальцы болят. Наверное, я слишком сильно сжимаю в руке карандаш. Разумеется, у нас были причины: спасти мир от гибели, найти младенца Иисуса и еще с полдюжины недозрелых идей, каждая из которых сама по себе заслуживает того, чтобы ради нее мчаться к далекой звезде. Но, может быть, истинная причина, почему я решился на эту поездку: потому что хотел успокоить тот зуд, что не давал мне покоя все последние двадцать лет и еще один год, хотел как-то поладить с собой и определиться, как жить дальше. Может быть, стоило завершить Книгу на том, как Ларс забрал портрет Короля, под завязку загруженный символизмом; или, может быть, стоит закончить ее сейчас, когда в очаге тлеют угли, Гимпо храпит, Z ворочается во сне, а собака где-то снаружи по-прежнему лает на луну? Я подбрасываю дров в огонь и снова устраиваюсь на постели из шкур. Надеюсь поспать еще пару часов до рассвета.
Я проснулся с рассветом. Мне было страшно. Билл, к моему несказанному облегчению, тщательно упаковал свои жуткие воспоминания и убрал их подальше, и теперь кипятил воду в крошечном котелке над огнем. Гимио вышел наружу, чтобы нарезать еще оленины.
Мы плотно позавтракали горелым мясом, запивая его подогретым пивом. Потом завели наши снежные мотоциклы и направили их в сторону мира.
Глава тринадцатая
Тайна Потерянного Аккорда раскрыта
Путевой журнал Драммонда: пятница, 6 ноября 1992