Гимпо и Z выбираются из вигвама. Видок у них тот еще: все потрепанные и помятые. Надо думать, я тоже выгляжу не лучше. На разговоры не тянет. Настроение какое-то странное. Но мы это сделали: переночевали в вигваме при 19 градусах ниже нуля (о чем мы узнали уже потом). Так что мы, можно сказать, герои. Будет, о чем рассказать внукам. На хрен хитовые записи – мы переночевали в вигваме полярной зимой! Попробуй нас превзойти, Мартин Эмис. Возвращаемся в вигвам. По очереди поливаем мочой догорающие угли. Угли шипят. Пар поднимается вверх. Мы, как правильные бойскауты, очень стараемся не оставлять после себя беспорядок.
Обратно в Карасйок. Все кафешки закрыты – позавтракать негде. Мы прилипаем к огромным окнам закрытого на зиму туристического центра. Внутри – сувенирные лавки. В лавках – лапландские костюмы. Смешные шляпы, похожие на четырехрожковые люстры; украшенные вышивкой меховые унты с загнутыми носами – в общем, полный набор. Я уже представляю, как было бы классно обрядиться в такие костюмы и устроить обширную фотосессию для раздолбаев от литературы – литраздолбаев, для краткости.
Садимся в машину и едем дальше на юг. Хотим добраться до Рованиеми уже сегодня, чтобы успеть на ночной поезд в Хельсинки.
Три дня и три ночи мы мчались по снежной пустыне на наших верных железных конях, и только солнце и звезды были нам спутниками в дороге. Спиртное закончилось, так что я быстро вернулся к реальности – ну, к какой-то из версий реальности. Снег, похожий на хлопья суфле, сделался холоднее. Я набросил на плечи еще одну оленью шкуру. У меня было странное ощущение, что сзади сидит некий невидимый пассажир. Мой разум, хотя и вполне протрезвевший, все равно уплывал, непонятно куда. Я вел нескончаемые беседы с призрачным тихим и нежным голосом, что как будто шептал у меня над ухом. Над левым ухом. Я постоянно оглядывался, убежденный, что вот сейчас я увижу своего таинственного собеседника, но за спиною был только снег. В этом странном явлении было что-то до боли знакомое, но я никак не мог вспомнить, что именно. Оно напоминало мне мир, отразившийся в мыльном пузыре, или рыбку из заколдованного пруда в сновидении из далекого детства.
И вот, посреди этой белой замерзшей тундры, мое сознание наполнилось нездешним теплом – даже без помощи водки, священного Пятиугольника, от которого прошибает на слезливо-сентиментальные порывы. Этот нежный и тихий голос. Я его вспомнил. В детстве я верил, что это Бог. И теперь, в этой заснеженной тундре, трезвый – впервые за двадцать лет, я снова поверил, что это Бог. В общем-то, для меня это не стало большим потрясением: было время, когда я почти ожидал, что мне обязательно явится Святой Дух. Я прибавил газу и выехал вперед.
Пару часов спустя этот ласковый голос Бога начал меня доставать. Я понял, что мне надо выпить. Это был единственный способ прогнать этого горестного зануду, что сидел у меня за спиной. Я ничего не знаю про высшие силы и прочую эзотерическую хренотень, но после четырех часов непрерывного божественного нытья мне было просто необходимо соприкоснуться с силами самыми низшими, причем – срочно.
В Каригасниеми пересекаем границу с Финляндией.
К счастью, мы как раз подъезжали к какому-то маленькому лапландскому городку: просто несколько домиков на перекрестке и питейное заведение на углу.
Едем в то же кафе, куда мы уже заходили всего-то два дня назад, в надежде как следует подкрепиться перед долгой дорогой на юг.
Я зашел в бар и заказал бутылку ковбойского виски и три пива. Быстренько разобравшись с пивом, открыл бутылку.
Выбор блюд в заведении остался таким же убогим. Неужели здешние дальнобойщики такие непритязательные? Чуть теплый чай и засохшие пирожные фабричного производства – это не то, что мне нужно.
Где-то на середине бутылки виски Господь Бог решил, что ему пора, и плохой парень Люцифер благополучно вернулся на свою привычную позицию у меня над правым ухом.
– Ну, с возвращением, сволочь, – пробормотал я себе под нос. Бесовский огонь согрел меня изнутри. На экране моего внутреннего кинотеатра замелькали кадры горящих церквей и изнасилованных монашек. Я испустил очень неслабый залп серных газов, так что весь бар провонял на раз.
Теперь, когда в наших духовных исканиях наступил маленький перерыв, можно позволить себе расслабиться: скажем, принять горячую ванну и нормально покушать. Признаюсь еще в одной лжи: оленья нога, что мы ели в вигваме, на самом деле была бараньей, и мы почти ничего и не съели, потому что с готовкой вышел полный облом. Тем более что оленья нога – она слишком большая, чтобы приготовить ее на костре так, как я описал. Просто мне показалось, что оленья нога – это гораздо внушительнее, чем баранья.
Какие-то местные парни. Лапландцы с высокими скулами. Смотришь на них: прямо прямые потомки монгольских орд. На самом деле, наверное, нет. Но они совсем не похожи на нас и на других европейцев.
Билл и Гимпо похожи на зомби. Мы не спали три ночи подряд. Гимпо спросил у бармена – явной жертвы не одного поколения близкородственных браков со следами полного вырождения на лице, – где тут можно остановиться на ночь. Нигде.
– Может, в соседнем городе, – подсказал кто-то из местных, жутковатого вида лапландец. Мы сидели за столиком рядом с огромным камином и пили свой виски. А потом я заметил высокого, тощего мужика.
Один из них, как ни странно, высокий и стройный. Чуть за сорок; короткие черные волосы, битниковская бородка. Похож на русского диссидента-интеллектуала. Впалые щеки, болезненная худоба – все выдает долгие годы, проведенные по трудовым лагерям. Черные глаза; нервный бегающий взгляд.
Он смотрел на огонь. Отсветы пламени плясали в его черных глазах. Он не брился уже дня три, и от него пахло кровью. Он ничего не сказал. Я заметил, что он украдкой поглядывает в нашу сторону.
Он то и дело поглядывает на нас.
Под его пристальным взглядом мне сделалось как-то не по себе. Биллу с Гимпо, я думаю, тоже – потому что мы вдруг поднялись, не сговариваясь, и решили, что нам пора. Жутковатый мужик продолжал смотреть на огонь. Что-то было в его глазах… что-то, что сильно меня беспокоило: это были глаза, повидавшие слишком многое. Когда мы уже подошли к двери, нас догнал тихий голос. Как будто крысы прошебуршали под полом.
– Прошу прощения.
Я обернулся.
– Привет, меня зовут Мартти. Могу подвести вас до Хельсинки. Сегодня вечером, чуть попозже. У меня хорошая сибирская машина: «Лада». – Он так и сказал. Слишком много всего, чтобы воспринять все за раз. Особенно меня поражает описание «Лады» как хорошей сибирской машины. Раньше я слышал про «Ладу» только, что это такое посмешище на колесах, сконструированное специально, чтобы производить культурный шок на неподготовленных иностранцев. Мы не знаем, что на это ответить, и он продолжает развивать эту тему: – Да, «Лады» делают в Сибири, и они хорошо приспособлены для полярных условий, так что для здешних дорог лучше машин не найти. На самом деле.
Я передаю все дословно. Он хорошо говорит по-английски: правильно и уверенно. Но я затрудняюсь сказать, как бы восприняли это последнее заявление, скажем, хозяева «Вольво». Z и Гимпо по-прежнему мнутся: не знают, как реагировать на слова нашего нового знакомца. Я говорю ему, что у нас уже есть машина – взятый в прокате «Эскорт». Но все равно спасибо за предложение.
Он пригласил нас к себе за столик и угостил выпивкой.
– Я знаю всё про Аккорд, – сказал он.
С небо свалился рояль и размозжил мне голову.
– Потерянный Аккорд? – выдавил Билл, поперхнувшись пивом. Я совершенно забыл про эту великую тайну. Та кошмарная ночь в баре «У Оскара», весь из себя томный Оскар, Кейт Ричарде, вонь изо рта, кровавая расправа, которую Гимпо учинил над сверхъестественными останками легендарного педераста – воспоминания нахлынули мощным потоком. Каждая клеточка моего тела как будто кричала: «Беги! Убирайся отсюда!» – но Билла, похоже, нисколько не проняло. Он схватил тощего человека за руку, умоляя его рассказать, что он знает.